Р.А.Б.
Шрифт:
Сквозь шум распродаж потихоньку стали просачиваться слухи о всеобщем кризисе, который ухнет в январе. Клерки в курилках многозначительно морщили лбы, проводя аналогии со Штатами и Европой и рассуждая о проблемах нашей банковской системы. Но единственный кризис, интересовавший меня, был личного характера.
Мы с Аней начали методично планировать будущее. Обсуждать мой уход из дома, детали быта, разговоры на работе, которые непременно возникнут, благо моя жена знакома с одной из офисных секретарш, так некстати переехавшей в наш дом, возможные последствия.
Я собирал дополнительную
Когда хочешь уйти из дома, ты вдруг обращаешь особое внимание на семейное положение коллег, клиентов и просто знакомых. Ты жадно цепляешься за разговоры разведенных о том, как это происходило. По дням (если можно, по минутам). Ты негласно приветствуешь всех имеющих любовниц или готовящихся расстаться с женой. Ты ищешь союзников. Ты вербуешь в свои ряды единомышленников. Ты вливаешься в новую социальную группу.
В тот день я ехал со встречи с директором магазина, моим старым приятелем. Из тех, с кем уже почти не общался, но неожиданное изменение твоих обстоятельств вдруг делает такое общение особенно ценным. Прослушав его подробный рассказ о трехлетнем романе, закончившемся уходом из семьи, где было двое детей, я малодушно обрадовался, что у других это бывает еще сложнее, а вслух восхитился твердостью его духа и героизмом, проявленным на романтическом пути, и, ободренный, отбыл восвояси.
Я очень быстро долетел от «Динамо» до Нового Арбата, попав в ничем не объяснимый отрезок времени, когда машин по маршруту моего следования практически не было. Этакая коллективная дыра в массовом сознании, когда все синхронно решают «не ехать по Тверской, потому что там глушняк», и улица магическим образом пустеет. А Новый Арбат был совершенно свободным, возможно, после очередного «перекрытия», и на долю секунды мне показалось, что Москва замерла: завтра начнется метель, потом – Новый год. И еще многое другое…
Первым встреченным мной в коридоре был Загорецкий, вышагивавший с сияющим видом из кабинета Юсупова.
– That’s how people grow up, aaah, that’s how people grow up, – напевал Загорецкий, направляясь ко мне.
– Типа поздравляю и все такое! – Я протянул ему руку. Честно говоря, я был несказанно рад, что все так закончилось. – Наливаешь?
– Сам нальешь. – Загорецкий улыбнулся.
– Ну вот, не успел пост получить, как уже начался тоталитаризм. Тебя назначили, а наливать должны подчиненные? – Я приставил руку к виску. – Когда бежать за бутылкой, ваше благородие?
– Ты к Юсупову зайди сначала, – Загорецкий показал большим пальцем себе за спину, – вызывает.
– Зачем?
– Я отказался, Саш, – развел руками Загорецкий. – Такие дела!
– Как? Ты чо, дурак? – непонимающе
– Let me live before I die, – снова пропел он. – Не хочу. Я сказал Юсупову, что лучшего кандидата, чем ты, в департаменте нет. Так будет лучше. Для всех.
– Ты? Ты… правда, что ли?
– Нет, пошутил. Все, хватит мусолить, иди к Юсупову, пока он не передумал.
– Не пойду! – Я замотал головой.
– Мне тебя донести? – Загорецкий припал на одно колено. – Боюсь, не дотащу, ты толстый. Все, Саш, хватит комедию ломать, ступай к Юсупову.
Дальше все было как в тумане. Скользкая ручка двери кабинета коммерческого директора, его располагающее рукопожатие, доверительный тон беседы, дежурные фразы о том, как меня ценит компания, и какая на мне теперь ответственность. Было еще что-то про «стараться не допускать ошибок прежнего руководства», «жестче контролировать коллектив», «стратегические цели и задачи», «первая ступень в карьере топ-менеджера», «полномочия», «представительские расходы», «доклады на совете директоров» и… я не разбирал и половины сказанного. Просто не мог сосредоточиться. Я сидел и спрашивал себя: почему? Почему именно теперь?
У меня была четкая цель: обеспечить себе комфортное существование на ближайшие полгода, пока я не подыщу новую работу, не разведусь с женой, не налажу новый быт. И вот теперь выходило так, что я становлюсь ответственным за тех, с кем был вчера на равных. Я многому научился за этот год. Я стал настоящим офисным бульдогом. Ошибки «прежнего руководства» были для меня ясны как день. Мои коллеги были хорошими людьми, но «жестче контролировать» их у меня никогда не получится, равно как и выполнять с ними «стратегические цели и задачи». Их придется менять, если я действительно хочу чего-то добиться. Выгонять к чертовой матери и набирать молодых, двадцатипятилетних. Но я не хочу чего-то добиваться. Не хочу устраивать соковыжималку. Не так ли думал Загорецкий, когда отказывался от поста в мою пользу?
Потом были хилые аплодисменты в пенале. Поцелуй Захаровой, объятия Старостина. Все хотели куда-то сорваться и немедленно отметить «это дело». И Старостин сказал, что завтра нужно собрать всех «торгашей» и объявить им о моем новом назначении, а Захарова настаивала, что официальное объявление должен сделать сам Юсупов, и у них завязался спор, а из колонок компьютера Загорецкого заиграла «God Save the Queen», и я подошел к его столу, чтобы задать всего один вопрос: зачем? Но мой взгляд упал на коробку из-под компакт-диска, на которой был изображен лежащий навзничь человек с восковым лицом и сложенными на груди руками, а на диске значилось:
«THE SMITHS. The Queen Is Dead».
Все происходящее настолько диссонировало с моими чувствами, что я просто развернулся и вышел. Прочь от этих идиотских постов, хлопающих коллег, «торгашей», которым кто-то должен сделать официальное заявление, от мертвых и живых королев, от поцелуев. От всего.
Приехав домой, я тихо разделся, прошел в ванную, включил оба крана и уставился на себя в зеркало:
– Ты чего так рано? – увидел я в зеркале озабоченное лицо жены.
– Так вышло.