Пятый всадник
Шрифт:
– Что я почувствовал? – словно не веря своим ушам, переспросил свидетель. – Что я почувствовал?! Да мне будто сердце вырвали, мне словно…
– Мистер Фридландер, я понимаю, спасибо, мистер Фридландер…
– Мой единственный ребенок… Как нам теперь жить… Боль… никогда не кончается боль…
– Спасибо, мистер Фридландер. Прошу простить, что пришлось подвергнуть вас этой муке… Свидетель ваш, – сказала О'Мара, жестом приглашая Крамера.
Фридландер вытащил из коробки несколько салфеток сразу. Закрыв ими лицо, он молча затрясся на стуле.
Глава 29
Лоренс
Впрочем, работа есть работа. Итак, требуется нейтрализовать его показания – так, чтобы не возмутить присяжных… И по возможности превратить Стивена Фридландера в свидетеля защиты.
Крамер приблизился к огражденному «манежу», где сгорбился раздавленный горем отец, мягко, чуть ли не дружески поприветствовал его, словно был вхож в семью.
– Мистер Фридландер, – сказал он, – прежде всего позвольте принести свои соболезнования по поводу трагического ухода вашего сына из жизни.
– Спасибо…
– Я хотел бы кое в чем разобраться, но обещаю, что постараюсь закончить с этим как можно быстрее… Итак, вы упомянули, что двадцать шестого июля видели некоего Давида Льюиса, молодого человека, соседа вашего сына по палате, верно?
– Да, я видел его. Один только раз, правда… Симпатичный паренек.
– А вы знали, что Давид страдал диабетом?
– Д-да… Что-то такое упоминалось…
– Мистер Фридландер, вы помните номер той больничной койки, которую занимал ваш сын?
До этого Фридландер сидел, наклонившись вперед, однако сейчас он стал медленно выпрямляться.
– Номер? Я вас не понимаю…
– Ну хорошо. Ту койку, которая в палате стоит ближе к окну, в больнице именуют «номер один», а ту, которая у двери, – «номер два».
– В таком случае он лежал на койке номер один. Как раз возле окна.
– Вам известно, почему больничные койки нумеруют? – спросил далее Крамер.
– Понятия не имею, – ответил свидетель, начиная демонстрировать нотки растерянности и раздражения.
– А потому, что пациенты получают лекарства согласно номеру палаты и номеру койки, – объяснил адвокат защиты. – Кстати, позвольте узнать: вы заказывали специальную телевизионную опцию для Джоша?
– Нет, ведь он должен был провести в больнице только один день… К чему вы клоните?
– К чему я клоню? – переспросил Крамер и слегка пожал плечами, как бы извиняясь за то, что скажет дальше. – Я клоню к тому, что Давид Льюис выписался из больницы после обеда в тот день, когда вы его там видели. Ваш сын, Джош, той ночью скончался в койке номер два, мистер Фридландер.
– Что? Что вы там бормочете? – спросил свидетель, хмуря брови и кривя рот в гневной усмешке. – Что вы хотите сказать?
– М-м… Давайте я перефразирую, – предложил Крамер, интонациями и тщательно выверенными жестами как бы показывая присяжным: «Я всего лишь делаю свое дело. Этому человеку я не желаю ничего плохого». – Вы знаете, почему вашего сына нашли в койке номер
– Не знаю!
– Из-за телевизора. Джош вылез из своей койки, которая стояла у окна, пододвинул свою капельницу к койке номер два, чтобы посмотреть канал… одну секунду… – Крамер зашуршал страницами, – канал «Шоу-тайм». Да, он заказал фильм по этому каналу.
– Впервые слышу!
– Возможно. – Голос Крамера был мягким, сочувствующим, чуть ли не по-отечески теплым, понимающим, что свидетель никак не может взять в толк, что ему сказали. Он до сих пор не разобрался, что именно произошло и почему умер его сын. – Мистер Фридландер, вам все же придется взглянуть в лицо очевидному. Джош получил инсулин Давида Льюиса именно вследствие ошибки. Бумаги о выписке Льюиса пришли уже после того, как медсестра разнесла лекарства согласно графику. В госпиталях столь масштабного размера, как муниципальный, такое неизбежно… Но позвольте спросить: можем ли мы непредвзято взглянуть на эту трагедию и попытаться понять, почему медсестра не осознала свою ошибку вовремя?.. Мне кажется, я вправе дать ответ: ведь Давид и Джош были ровесниками, похожего роста, телосложения… Медсестра принесла инсулин для пациента, спавшего в койке номер два, и, естественно, впрыснула его в рядом стоявшую капельницу. Если бы Джош оставался в своей койке, если бы он не перебрался самовольно…
Крамер дернулся, когда в зале раздался сдавленный крик. Пошатываясь, на ноги поднялась женщина средних лет, очень худая, вся в черном. Прижимая трясущийся кулачок ко рту, она завыла: «Нет, нет, не-ет…»
Фридландер протянул в ее сторону руку:
– Элеонора! Элеонора, не слушай его! Он врет! Джош не виноват…
Лоренс Крамер не обращал внимания на гул, нараставший в зале, не обращал внимания на настойчивый стук судейского молотка. Он уважительно склонил голову и сочувственно промолвил:
– Нам очень жаль, мистер Фридландер. Мы искренне скорбим о вашей потере.
Глава 30
Стрелки только-только перевалили за восемь вечера, когда я, натужно сопя, взбиралась по Потреро-Хилл, на последнем отрезке своей вечерней пробежки.
До сих пор меня навязчиво преследовали заботы следователя: весь день напролет в закуток приходили копы, я разбирала их текущие проблемы, давала советы, диктовала приказы, наверстывала недоделанную бумажную работу, оформляла ордера, улаживала споры – и в целом ненавидела эти трижды клятые канцелярские обязанности.
По вечерам, как правило, звук ритмичных шлепков резиновых подошв по асфальту действовал успокаивающе, однако сегодня было все по-другому.
И за это я винила шефа Траччио.
Его то ли лекция, то ли выволочка – называйте как хотите – проняла меня до самых печенок.
Наваливаясь грудью на холодную стену ветра, я в который уже раз прокрутила в голове те решения, что принимала до сих пор по Девушке-из-«Кадиллака», с особым беспокойством вопрошая саму себя, все ли сделано правильно, не подвела ли я людей, включая собственную персону…