Пятый сон Веры Павловны
Шрифт:
Роскошная была записушка.
Кожаный переплет. Золотой обрез.
Сплюнув, Колян погладил шершавый горячий камень.
Серый обрыв противоположного берега смутно просвечивал сквозь сизый задымленный воздух. Поблескивающие, как слюда, каменные сколы там и тут затемнялись выступающими окаменелостями, – всякими хитрыми полупрозрачными ракушками, каких сейчас нигде не найдешь. С высохшего болотца несло сухой торфяной печалью. Ох, как сильно несло, потянул Колян носом. Дорвется огонь, погуляет от души.
А записушка, сплюнул Колян, была отменная.
Не было в мире другой такой записушки.
Правда, выпивки не оказалось.
Колян всухую просидел две недели, знал, что Рысь сильно лается, разыскивает его по всему Томску. Но плевал он теперь на Рыся, он теперь про самого отца Дауна на время забыл. Конечно, сидело все это где-то в памяти, но все затмили волшебные записи в записушке. Они будто вытолкнули Коляна на поверхность таинственного озера. Он будто уже тонул, пускал пузыри, по уши нахлебался вонючей тины, а волшебные записи, как спасательный круг, вынесли его на поверхность. Пил чай, вчитывался в записи, иногда пересчитывал валюту. В сумке, взятой из богатой тачки, нашлась куча разных купюр, но темную бабку Колян ими не снабжал. Если бы она явилась в обменный пункт с голландскими гульденами, ее, конечно, не поняли бы. «Да заплачу тебе скоро, старая! – орал Колян на бабку. – Куда торопишься?» – «Так помру скоро».
Вчитываясь в записи, Колян твердо решил никогда больше не пить. Он твердо решил сколотить компанию таких же, как он, запутавшихся, но жаждущих спасения людей и начать жить по другому. Тем более, что деньги у него были. Много было теперь у него денег – и все в твердой валюте. С такими деньгами можно начинать другую жизнь. И Рыся Колян не боялся. Все равно сядет Рысь, он еще не все срока отмотал. А вот он, Колян, начнет другую жизнь.
Для начала заберу кореша Саньку с алкашкой, мечтал Колян, и свалим куда-нибудь подальше, никому не говоря, куда.
Может, в тайгу.
А может, на какой обской остров.
Впрочем, нет, решил Колян, остров не подойдет.
Не надо никаких островов. В тайге просторней. В тайге посторонних нет. Летом по старым глухим гарям – грибы, малина; зимой охота. Поставим с Санькой деревянную избенку, соорудим баньку по черному, начнем жить, много работая, много отдыхая. И каждый вечер, особенно зимой, будем изучать волшебную записушку. На своих хлебах даже малая алкашка Зюзя постепенно отожрется, отоспится, выветрит из крови алкоголь. И будет уютно пахнуть в домике свежеиспеченным хлебом.
…Миром правит математика и правит толково; соответствие, которое Фурье устанавливал между нашими влечениями и ньютоновым тяготением, особенно было пленительно и на всю жизнь определило отношение Чернышевского к Ньютону, –
Оказывается, Маркса с его кудлатой бородой привели к мысли ознакомиться с реальными экономическими проблемами какие-то там непонятные гномы-виноделы. А утопист Фурье пришел к размышлениям об основном беспорядке индустриального механизма после того, как его нагло обсчитали в какой-то ресторации. И вообще, мораль требует, чтобы ребенка окружало полдюжины бабушек, и тетушек, сестер и кузин, соседок и кумушек, чтобы создавать прихоти, вредящие его здоровью, и портить его слух французской музыкой…
У него, у Коляна, такого не будет!
Не потерпит он суеты.
«Это и была настоящая коммуна с коллективным управлением, – старательно вчитывался Колян. – Пропившиеся чинуки, неудачливые старатели с чердака дяди Сэма, бывшие трапперы, охотники, разорившиеся земледельцы, бродяги из южных штатов…» Самые непонятные записи он оставлял на долгие зимние вечера. Для начала, решил, разберемся в простых вещах, и так постепенно будем переходить к вещам более сложным. Вот понятна же запись, утверждающая тот факт, что государство произошло из неизбежной нужды людей во взаимных услугах. Живя с Санькой вдвоем, мечтал Колян, мы, конечно, будем нуждаться во взаимных услугах. Соответственно, по науке, возникнет у нас новое государство. Пусть совсем малое, зато совсем новое. Полноправным членом такого нового государства мы сделаем и малую алкашку.
И никаких баб!
Вообще никаких, затравленно посмотрел Колян в сизое пустое небо.
Внимательно изучив в записушке все касавшееся маленькой глупой леди из Дебюка, Колян просто ужаснулся. Вот тебе и девственница, твою мать! А ведь поначалу мужики, создавшие коммуну Ронг-кноб верно делали: к бабам лучше бегать на сторону. Так сказать, одноразово. Мы с Санькой, например, будем бегать только на сторону. Бородатые, при деньгах, будем иногда наезжать в богатый город, может, в Мариинск. Ну, в знак поощрения Зюзю будем с собою брать. Пусть оттянется. Наведем шороху среди баб и снова в родную тайгу – очищаться от городской скверны, замаливать грехи, строить государство истинной справедливости.
У нас с Санькой не будет классов, твердо решил Колян.
У нас не будет ни эксплуататоров, ни эксплуатируемых, сладко мечтал он, прячась у темной бабки от мечущегося по Томску озлобленного Рыся и от неторопливой томской милиции. А раз никаких классов не будет, значит, не будет и классовой борьбы. А не будет классовой борьбы, значит, никогда не возникнет марксизм. У нас, черт возьми (у него даже сердце сжималось от волнения), даже межвидовой борьбы за существование не будет!
Вот в самом деле, с кем бороться за выживание малой алкашке?