Пятый сон Веры Павловны
Шрифт:
И хорошо, и ладно, спокойно думал Ант, вглядываясь в нежные полоски тумана. Неважно, чьи останки рубят веслами. Может, правда, дезертиров, как говорят власти, или останки спецпереселенцев. Кто скажет, кого это бросали в деревянные короба в конце улицы Дзержинского лет сорок назад? Вот вешняя вода сама, наконец, приступила к разборке. А добровольцы невнимательны. Или слишком пьяны. За день к низкому мыску, на котором затаился Ант, принесло течением два трупа. Один был, собственно, мумией: сухонький, голый, похожий на мартышку. Наверное, недавно выпал из захоронения, на шее даже сохранился шелковый
Второй труп оказался зеленым, распухшим.
Наверное, он успел полежать в воде: часть кожи с лица и с груди слезла, весь он походил на рисунок из неправильного учебника анатомии. И почти не пах.
Ант долго сидел перед трупом на корточках.
Это вполне мог быть его отец. Его выслали в Сибирь в сороковом, а последнее письмо мать получила от него как раз из Колпашево.
Ант долго всматривался в ужасное лицо мертвеца.
То, что добровольцы, весело матерясь, крушили веслами мумии, Анту было все равно: славяне. Известно, слово переводится как рабы. Один умный философ написал: славяне занимают место не столько в истории, сколько в пространстве. Правильно написал. Пусть крушат веслами собственную историю.
Он долго всматривался в ужасное лицо трупа.
Это мог быть один из его старших братьев.
Или отец.
Ант терпеливо ждал, не откликнется ли сердце на какой-нибудь тайный знак или на невнятный зов крови, но ничего такого не чувствовал, кроме не очень ильного, какого-то сырого запаха.
Но мог, мог труп оказаться родным!
В бумагах, выкраденных из архивов КГБ, Ант видел списки приговоренных к расстрелу. В одном из списков значился его отец, а среди начальства Колпашевского НКВД прочитывалась фамилия – Третьяков. Почти все фамилии неразборчивы, а эта как специально разборчивая – Третьяков…
Вечером в гостиницу пришел человек в шляпе. Анту было все равно, что выглядел он все так же подозрительно. Пока есть водка, не выдаст. «Давай бутылку, – сказал подозрительный человек Анту. – К Александру Алексеичу тебя все равно не пустят. Тебя вообще здесь никуда не пустят. Если нет у тебя в Колпашево каких-то конкретных дел, не болтайся в порту, не мозоль людям глаза. Я тебя честно предупреждаю».
Ант отдал бутылку, вторую они выпили вместе.
«Вы как животные, – подобрев, сказал Ант. – Вы здесь убили когда-то своих и чужих людей. Зачем вы убиваете их во второй раз? – И спросил: – Это правда, что здесь, в Колпашево незадолго до войны расстреляли семь тысяч репрессированных?»
«Неправда, – хмуро ответил гость. Он оказался патриотом и не любил преувеличений. – Ну, каких-нибудь сотни три-четыре. Не больше».
«Пишут, что в России репрессировали почти двадцать миллионов».
«И это врут! – отрезал гость. – Два-три миллиона. Не больше. Да и много нас, всех не репрессируешь».
«Один писатель говорит, что русские нисколько
«Врет, конечно. Времени у нас нет ценить себя».
На другой день Ант снова пришел на облюбованный мысок.
Он сидел в тени туманных кустиков, не зная, что за ним наблюдают.
Когда течение поднесло к берегу очередной труп, он присел перед ним на корточки, почему-то сильно удивившись тому, что совсем не чувствует трупного запаха. Может, это знак? – подумал он. Может, это отец? И хмуро улыбнулся: или, может, это тот самый комиссар, который расстрелял моего отца, а потом сам был расстрелян? Теперь подплыл, смотрит на меня… Кто, кроме Бога, укажет?…
Ант поднял голову и взглянул на небо, низкое и серое.
Небо грозило дождем, а с болот пронзительно дуло. Весело и пьяно перекликались на реке поддатые добровольцы, рубя алюминиевыми веслами очередную мумию.
– Господи… Нельзя же так…
Наверное, Ант сказал это вслух, потому что его переспросили:
– А почему?
Он повернулся.
Двое крепких молодых людей стояли перед ним. Один, как его вчерашний гость, был в шляпе, другой простоволосый – мягкий шатен. Оба держали руки в карманах отвратительных спортивных плащей. Ант уже встречал их на местной спасательной станции, и знал, что они не местные.
Не вынимая рук из карманов, шатен переспросил:
– А почему нельзя? Ведь это враги народа, всякая антисоветчина. – И с любопытством кивнул на труп. – Своих разыскиваешь? Узнал, что ли?
– Не узнал…
– А если бы узнал?
– Если бы узнал, то похоронил.
– А если он дезертир вонючий?
– Откуда мне об этом знать?
– А если он враг народа?
– Откуда мне знать?
– Ты латыш?
– Эстонец.
– Лучше бы ты был латышом, – сказал второй, закуривая. – Из латышей хорошие красные стрелки вышли. Жалко, что не всех эстонцев в свое время выслали. У нас еще будут проблемы с эстонцами, – повернувшись, заметил он шатену. – Они у себя бывших эсэсовцев признали «борцами за независимость». Демонстрации устраивают.
– Да ну, – презрительно глянул шатен на Анта. – С ними проблем не будет.
– Это почему?
– Да они же вырожденцы. Ты только взгляни, у него глаза пустые. Ты замечал, кстати, что все они как быки? И глаза у них всегда пустые. – Шатен покачал головой и негромко заметил: – Наших почему-то никто не ищет… А вы, – глянул он на Анта, – как воронье… Только мертвяки начинают всплывать, как вы налетаете… Все ищете… Все своих «борцов за независимость» ищете…
И приказал негромко, но властно:
– Вали отсюда!
– Почему?
– А потому, что здесь тебе нельзя находиться. – Шатен показал красные корки. – И из гостиницы не выходи, мы к тебе наведаемся.
Ант отвернулся.
Он долго смотрел сквозь легкий туман на далекий левый берег, низкий, пологий, чуть прорисовывающийся. Он смотрел сквозь легкий туман, и все пытался представить, как выглядели те, кто расстрелял здесь его отца и братьев. Не в конармейских же шлемах они были… Этот Третьяков, например… В плащах, наверное, в обмотках каких-нибудь… Вот их дети и играют нынче черепами…