Пятый постулат
Шрифт:
На мгновение Маше показалось, что Раххан-Хо съязвит в ответ, но нет, он только усмехнулся, теперь уже хитро:
— Ну теперь и вы мне расскажите что-нибудь, пришлецы! Давно я новых историй не слышал, надо же запас пополнять, а то людям одно и то же приедается!
Весь взглянул на него недобро и как-то разом подобрался, но Раххан-Хо даже не шевельнулся:
— Да брось ты, — сказал неожиданно миролюбиво, — Сразу ведь понятно, что вы не здешние. И бродячие артисты из вас… — он ухмыльнулся. — Вот примерно как из моего сапога соловей! Я немало пришлецов встречал, не первый день
Маша ахнула — как легко их раскрыли! И что теперь?
Но Весь почему-то успокоился, расслабился, ответил вполне хладнокровно:
— Ладно, сказочник, считай, уел. То-то я и думал — неужто удалось тебя провести? Артисты-то из нас, и правду сказать, аховые, крестьян обмануть, может, сгодится, а такого, как ты — вряд ли. Значит, я не ошибся…
— Не ошибся, — кивнул тот, улыбаясь. — Я сразу понял, что с вами неладно.
— Ты ведь, поди, и сам из таких? — спросил вдруг Весь. Маша удивилась: с чего он это взял?
— Врать не стану, — ответил Раххан-Хо. — Ты тоже угадал. Только я-то сюда, считай, пацаненком угодил, привык давно, так что за местного сойду.
— А что ж на одном месте не живется, раз привык? — продолжал допрашивать Весь. Маша поражалась — как это мужчин наливка не берет? Она видела, как на постоялом дворе от одного стакана здоровенных дядек развозило!
— Скучно, — пожал плечами сказочник. — Моя семейка всю жизнь бродяжит, которое поколение, я с младенчества в дороге был. Так-то мне больше по нраву. Интересно — ходишь, смотришь, там интересное узнаешь, тут любопытное выведаешь…
— Тому продашь, с другим подороже сторгуешься, — подхватил Весь и вдруг улыбнулся.
— Не без этого, — кивнул Раххан-Хо. — За информацию хорошо платят. Одними сказками-то не прокормишься! — Он усмехнулся в ответ. — Ну так что? Будете рассказывать?
— Я — нет, — лаконично отказался Весь и смерил собеседника взглядом. — Слишком уж ты… пронырлив. Мало ли, кто и за что тебе заплатит? А вот девка пусть говорит, если хочет.
Раххан-Хо, вроде бы и не обидевшись, перевел взгляд на Машу и улыбнулся ей ободряюще:
— Расскажешь?
Та растерялась, не зная, что ответить. Поговорить хотелось до невозможности, но вдруг им это во зло пойдет? Этот мир научил Машу осторожности.
В поисках ответа она взглянула на Веся, но тот был мрачен и даже не посмотрел на нее, вороша прутиком прогорающие ветки и кутаясь в свой камзол (странно, лето же стоит, у костра тепло, неужто белобрысый настолько изнежен?).
Девушка внезапно разозлилась — ну почему он все время будто на расстоянии держится, даже когда рядом сидит?
— Расскажу! — решительно ответила она. — Только о чем говорить?
— Да о чем хочешь, о том и говори, — подбодрил ее Раххан-Хо. — Как твой мир называется, как люди там живут, во что верят?
Маша задумалась, пытаясь поскладнее сформулировать свои мысли, потом плюнула и принялась рассказывать, как на душу легло.
— Мой мир называется Мивзос, Мир взошедшего солнца, — Маша услышала, как при этом хмыкнул Весь, но благородно решила не обращать внимания. В конце концов, ее просил рассказать Раххан-Хо, а он слушал внимательно,
Маша и сама не заметила, как ее голос взвился, стал торжественным и будто даже внушительным. Она рассказывала о том, чему ее учили в школе, о том, во что верила всем сердцем. И от этой искренней убежденности притих даже Весь, который явно, мягко говоря, не воспринимал общевизм всерьез и считал его несусветными бреднями.
А девушка повествовала о том, как в считанные месяцы над всем миром воцарилась власть общевистов; о том, что дал стране Вождь и чему научил; о том, что после этого мир обрел свое название "Мир взошедшего солнца", потому что символом революции было солнце в венке из спелых колосьев, и цвет общевистов — сочный оранжевый, в котором видится и яркий солнечный свет, и золото пшеницы, которые жнут на щедрых полях, и спелые летние плоды…
Говорила она и о том, что все жители ее мира свободны и счастливы, потому что Вождь еще в начале революции, тридцать лет тому назад, провозгласил, что "от каждого нужно взять по его возможностям и каждому дать по потребностям"; что те, кто стоит у руля мира, отказываются от своих имен и с тех пор называются просто «Вождь», "Первый секретарь" и так далее, что из уважения к этому простые рабочие кроме имени имеют еще и прозвание по должности — именно последнее считается настоящим, а первое служит лишь в быту.
Закончила Маша словами о том, что беспокоило ее сейчас больше всего:
— Нас учат, что случалось: жители Мивзоса попадали в другие миры, где еще царило угнетение человека человеком. Нам рассказывали, как эти герои в одиночку приводили миры к общевистской революции, освобождали притесняемый народ! — Она запнулась, а потом убито закончила: — Только, видно, я плохая общевистка, потому что, сколько ни стараюсь, не могу объяснить людям необходимость революции…
Голос Маши сорвался, и она замолчала, пряча слезы. Обиднее всего было осознавать, что она подвела Вождя, не смогла выполнить его заветы.
— Да вздор это все! — не выдержал молчания Весь. — У нас тоже говорят, что в одиночку можно перевернуть мир, но на самом деле это абсурд!
— Расскажи… — попросила Маша, с трудом пропустив уже ставшее привычным обращение на «вы».
Уж что повлияло на Веся — наливка все-таки в голову ударила или в самом деле пооткровенничать хотелось, неизвестно, но он заговорил:
— В наших в летописях значится, что в незапамятные времена в наш мир явилась героиня, имя которой было Мэррасиэль… О ее деяниях достоверно известно из ее дневников, а их версий не так уж мало: очевидно, запрещенные книги переписывали от руки, поэтому детали и имена несколько отличаются. — Весь перевел дыхание и продолжил: — Некоторые исследователи полагают, что народная молва объединила образы героинь разных эпох, но большинство придерживается версии о том, что в действительности существовала лишь одна Мэррасиэль. Жизнеописания слишком схожи, таких совпадений не бывает.