Пятьдесят лет в раю
Шрифт:
Согласился мгновенно. Так эти «Крохотки» и появились в первом номере за 1997 год.
Но Александр Исаевич далеко не всегда был таким податливым. Скорей податливыми были мы, хотя он и осуществлял свое давление на нас в максимально корректной форме.
За все годы нашего общения он всего раз порекомендовал нам другого автора. Молодого. Совершенно неизвестного. При этом посетовал, как много присылают ему всякой литературной дребедени, он, конечно, всего не читает, однако без внимания не остается ни одна рукопись, а эту он прочел дважды и находит,
На другой день автор был в редакции. Тихий, скромный, лет под сорок. Неведомый никому Павел Лавренов. Рассказец же, и впрямь маленький, семь или восемь машинописных страничек, назывался «Косиножка». Признаться, я до сих пор о таком звере не слышал, но уже из первой фразы – «Димка лежал животом на горячем бордюре и играл с косиножкой» – было ясно, что это нечто вроде сороконожки.
Рассказ был не просто плох, рассказ был плох безнадежно. Что делать? Решил малодушно: затаюсь, буду молчать, пока сам не спросит. Авось, забудет.
Не забыл. Да и зная Солженицына – не самого даже Солженицына, то есть не его лично, а его творчество, в том числе и феноменальную, невероятную по дотошности взгляда мемуаристику, – зная все это, надеяться на подобный исход было по меньшей мере наивно.
Специально о своем протеже не звонил, вспомнил как бы к слову, когда о другом говорили.
Я изложил свое мнение о рассказе, но сделал это очень деликатно, присовокупив, что вот если, скажем, он напишет предисловие к сочинению Лавренова.
Каюсь, маневр этот был придуман мною заранее, дабы и рассказа не напечатать, и не обидеть классика, который, при своей-то занятости, никакого предисловия, разумеется, писать не станет.
А он взял да написал. За день… И нам, делать нечего, пришлось печатать «Косиножку». Можете полюбоваться: первый номер «Нового мира» за 1998 год. Плохонький рассказ размером в пять страниц и замечательное предисловие в восемь строк.
Со стороны Солженицына тут, конечно, не было никакого лукавства, никакого расчета, никакой задней мысли. Тут, сдается мне, – особая манера восприятия художественного текста. Или пусть даже малохудожественного, как то случается с гениями – вспомним Толстого, бог весть кого хвалившего порой.
Эта особая манера восприятия Александра Исаевича особенно заметна в этюдах его «Литературной коллекции». «Записки эти, – сразу же предупреждает он, – вовсе не критические рецензии в принятом смысле, служащие оценке произведения в потребность современному читателю. Каждый такой очерк – это моя попытка войти в душевное соприкосновение с избранным автором».
А иногда и не войти. Не жалует, например, Белого и Бродского. Или вот весьма строг к тыняновской «Смерти Вазир-Мухтара», роману о Грибоедове, которого ставит, по-видимому, чрезвычайно высоко. В том же суровом очерке о Тынянове ностальгически вспоминает, как много лет назад, еще в лагере, разбирал «Горе от ума».
Обратите внимание: не читал, не перечитывал, а именно разбирал. Это уже –
Досталось от Солженицына и Чехову. «Нет у него общей, ведущей, большой, своеродной идеи», – упрекает Александр Исаевич Антона Павловича, почти дословно повторяя критика Н. Михайловского, еще в конце позапрошлого века говорившего об отсутствии у Чехова «общей идеи».
Я убежден, что Солженицын – последний эпик мировой литературы. И понимаю досаду, с которой он констатирует «умельчение объектов, концентрацию поля обзора на одной-двух жизнях, и даже чаще всего собственной жизни, и даже мельчайших ее переживаний».
Ну прямо-таки о тех самых страницах, которые пишу сейчас. Пишу и буду писать, что бы там ни говорил по этому поводу – не обо мне лично, а о самой проблеме – герой моего крупного плана. Хотя в какой «крупный план» вместится этакий гигантище! Спасибо, если хотя бы два-три живых штришка удалось запечатлеть.
При первой же нашей встрече, Александр Исаевич сказал, что знает мою публицистику, но плохо знаком с прозой. «Дадите – буду читать».
Я ответил, что пока давать нечего. «Ничего, будет», – мгновенно отреагировал мой собеседник. А через месяц, так и не дождавшись моей книги, прислал мне с автографом свою.
Публицистическую. «Россия в обвале» называется.
В первом же абзаце там упоминается 1990 год – тот самый, когда, напомню читателю, мой младший брат написал мне из Учреждения УЛ-314: «Слушал выступление Солженицына по телевизору».
Слушал, судя по всему, очень внимательно, после чего выдал сполна своему старшему брату – «писателю, поэту и корреспонденту», чьей деятельностью до сих пор гордился. И даже слегка, по-моему, хвастался товарищам по нарам. Да, сполна выдал, в точном соответствии с формулой «Жить не по лжи!».
Быть может, она, эта знаменитая формула Александра Исаевича, и не прозвучала тогда в эфире, но ведь подобные вещи, как мы знаем это с давних, с древних, с библейских еще времен, обладают таинственной способностью распространяться и без радиоволн.
Год двадцать седьмой. 1984
Тогда я не формулировал так, но чувствовал, прямо-таки кожей ощущал: все рассыпается. А впрочем, почему не формулировал? Как раз формулировал, и ключевым тут было слово песок.
«По крыши засыпало одноэтажные, довоенной еще постройки домики, и лишь скелеты телевизионных антенн торчали, как верблюжьи колючки, а люди сидели в креслах перед мерцающим экраном; тут и там завивались смерчи – высокие, до пятого этажа, и подбегали к окнам, и со звоном расплющивались о стекло, которое с внутренней стороны протирала розовой губкой красивая женщина; прямо на прибазарной – бывшей прибазарной – площади повадился охотиться барханный кот, а на крышах торговых рядов резвились, шурша о горячее железо сухими тельцами, желтобрюхие ящерицы».