Пять праведных преступников

Честертон Гилберт Кийт

На дверях значилось: "Проф. Фок", "Г-н Лобб", "Генерал Каск" и просто "Себастьян" - так иностранные поэты с великолепной наглостью подписывают стихи только именем.

– Вот их обиталище, - сказал Иоанн Конрад.
– Не бойтесь, никто не убежит.
– И прибавил, немного помолчав: - Но сперва поговорим о Слове.

– Да, - мрачно откликнулся полковник, - хорошо бы его узнать, хотя, по слухам, оно разрушит весь мир.

– Не думаю, - сказал предатель.
– Скорее, создаст заново.

– Надеюсь, хоть это не шутка, -

промолвил Гримм.

– Как посмотреть, - ответил Конрад.
– Шутка в том, что вы его знаете.

– Я вас не понимаю, - сказал глава полиции.

– Вы слышали его раз двадцать, - сказал Великий Князь.
– Вы слышали его минут десять назад. Его кричали вам в ухо, оно бросалось в глаза, словно плакат на стене.

Вся тайна этого заговора - в небольшом слове, и мы его не скрывали.

Гримм глядел на него, сверкая глазами из-под густых бровей, лицо его менялось. Конрад медленно и четко прочитал:

– "Друзья мои, ищите ключ к словам..."

Гримм чертыхнулся и кинулся к двери с надписью "Себастьян".

– Правильно, - кивнул Конрад.
– Все дело в том, что подчеркнуть или, если хотите, выделить.

– "Да, много слов..." - начал Гримм.

– Вот именно, - подхватил Конрад.
– "...но ключ у них - один".

Полковник распахнул дверь и увидел не комнату, а шкаф, неглубокий шкаф с вешалками, на которых висели рыжий парик, рыжая бородка, павлиний шарф и прочие атрибуты прославленного стихотворца.

– Вся история великой революции, - продолжал Великий Князь спокойным, лекторским тоном, - все методы, при помощи которых удалось напугать Павонию, сводятся к этому короткому слову. Я повторял его, вы - не угадывали. Я был один.

Он подошел к другой двери, с надписью "Проф. Фок", распахнул ее и явил собеседнику неестественно узкий цилиндр, поношенный плащ, неприятную маску в зеленоватых очках.

– Апартаменты ученого, - пояснил он.
– Надо ли говорить, что и его не было? То есть был я. Вот с двумя другими я рисковал, они ведь существуют, хотя не все уже в этом мире.

Он задумчиво почесал длинный подбородок, потом прибавил:

– Просто удивительно, как вы, такие умные, попадаетесь на собственном недоверии! Вам говорят - вы отмахиваетесь. Заговор отрицают - значит, он есть. Старый Каск твердит, что он болен, что он удалился на покой - так удалился, что даже не слышал, как он гуляет здесь в полной форме, - а вы не верите. Вы не верите никому. Сама принцесса сказала, что поэт какой-то ненастоящий с этими лиловыми усами. Тут бы и догадаться - но нет! Все говорили, король говорил, что ростовщик умер, и это правда.

Он умер раньше, чем я стал его играть в этом костюме.

Он распахнул третий шкаф, где оказались седые усы и серые одежды скупца.

– Так вот и началось. Он действительно снимал этот дом, я действительно был ему слугой, опустился до такой службы, и единственное, что я унаследовал, - тайный ход.

" Политика здесь ни

при чем, сюда ходили странные женщины, он был плохой человек. Не знаю, интересны ли вам такие оттенки моих чувств, но скажу, что за три года у сластолюбивого ростовщика я обрел мятежный разум. Мир казался отсюда очень мерзким, и я решил перевернуть его, поднять мятеж, вернее - стать мятежом. Если действовать медленно, тактично, да еще обладать воображением, это нетрудно. Я выдумал четырех людей, двоих полностью.

Их никогда не видели вместе, но этого не замечали.

Когда они собирались, я просто переодевался и выходил на сцену через подземный ход. Вы не представляете, как легко морочить просвещенный, современный город. Главное - чтобы тебя все знали, лучше всего - за границей.

Напишешь статью, поставишь после фамилии целый набор букв, и никто не признается, что никогда о тебе не слышал.

Скажешь, что ты первый поэт Европы, - что ж, кому и знать. Если у вас есть два-три таких имени, у вас есть все.

Никогда еще не бывало, чтобы считанные люди значили так много, все остальные - ничего не значили. Газета говорит:

"Страна идет за Хаммом", а мы понимаем, что его поддерживают три владельца газет. Ученый говорит: "Все приняли теорию Чучелло", а мы читаем, что ее приняли четыре немецких профессора. Как только я заимел науку и финансы, я знал, что бояться нечего. Поэт - для красоты, генерал - чтобы вас напугать. Простите, - прибавил он, - я не показал его апартаментов. Там только форма, лицо я красил.

– Не надо, не красьте, - любезно сказал полковник.
– Что же будет теперь?

Заговорщик ответил не сразу - видимо, он мечтал.

– Все революции губило несогласие, - сказал он наконец.
– Вот я и постарался, чтоб сообщники меня не выдали.

Я не предвидел, что выдам их. Что ж, кончилась и эта революция. Великий поэт, великий воин, ученый, ростовщик - все схвачены, все повешены. Вон висят.

Он смущенно поклонился.

– А их недостойный слуга получил королевское прощение.

Гримм чертыхнулся было, но сказал, смеясь:

– Иоанн Конрад, вы и впрямь - сам черт! Я не удивлюсь, если вам удастся что-то сделать. Может быть, Хлодвиг III забыл, что он - король, но он еще помнит, что он - джентльмен. Идите своим путем, Великий Князь Павонский - может быть, вы знаете путь. Во всяком случае, вы сделали, что обещали. Вы сдержали слово.

– Да, - сказал Иоанн Конрад серьезно и спокойно.
– Только в таком случае можно писать его с большой буквы.

Мы уже говорили, что в Павонии было просвещенное, современное правительство, и читатель вряд ли поверит, что и оно сдержало слово. Политики и финансисты мешали, как могли, чтобы выполнение обещаний не вошло в обычай. Однако в первый и в последний раз король топнул ногой, как бы звякнув шпорой. Он сказал, что это - дело чести; но ходили слухи, что немалую роль сыграла его племянница.