Пять фигур на постаменте
Шрифт:
племянница и тетка. Притом тетка старше племянницы года на три.
Лидка дала Тамаре и Юре стулья, а сама осталась стоять, как бы намекая, что разговор должен быть коротким. Она не намерена рассусоливать. Лидка была необаятельная и не хотела нравиться. Может быть, ей неприятно было внедрение посторонних людей в дом и в душу.
— Простите, — виновато начала Тамара. — Вы не могли бы рассказать, как все получилось?
— Що всэ? — уточнила Лидка.
— Почему вашего мужа посадили в тюрьму?
— Нэ я ж його посадыла.
— Я понимаю. Но вот… в день преступления, как это все было?
— Ну, мы сталы вэчором тэлэвызор дывытися, «Чотыры танкиста и собака». Прыйшов Славик, прынис пляшку.
— Пляшка — это что? — Тамара обернулась на Юру.
Це бутылка, — ответила Лидия. — Петько говорыть: «Дай закусыты». А я кажу: «У мэнэ нэ идальня». Ну, они выпилы. Потом Славик каже: «Я у вас ночуваты останусь». Я ему: «У мэнэ не готель». Тоди вины пишлы з дому. Потим Петько вернувся и маты порубав.
— Топором? — спросил Юра.
— Ну да, секирою.
В это время во дворе завизжали дети, что-то не поладили. Залаяла собака. Послышался зычный окрик, перекрывающий детские голоса и собачий лай. В хату решительно вошла Лидкина мать — могучая старуха, широкая, как шкаф.
— С газеты, — сухо объяснила ей Аидка.
Мать тут же склонила голову к плечу, остановив на лице благостное выражение.
— Хрыстыною мэнэ зваты, — пропела она на одной ноте, как на клиросе.
— Простите, это вас зять ударил топором? — удивился Юра.
— А я ничого нэ помятаю, — речитативом проговорила Христина. — Вин мэнэ вдарыв, я ничего нэ помятаю.
Христина уставилась в никуда, всем своим видом изображая жертву, у которой отшибло память. Но Тамара поймала ее птичий, остренький, все секущий глаз. При определенных условиях из нее бы получилась неплохая характерная актриса. Тамара хотела задать ей еще несколько вопросов, но поняла, что это бесполезно. Христина не собиралась выходить из образа.
Тамара обернулась к Аидии.
— Вот тут в письме сказано, что вы хотели отравить мужа, но он отдал пищу собаке и собака отравилась.
— А дэ та собака? — спросила Лидка и с неподдельным удивлением посмотрела на Тамару.
— Я не знаю, — сказала Тамара. — Я у вас спрашиваю.
— А дэ та собака? — снова спросила Лидка с той же интонацией.
Было ясно, что в этом доме больше ничего не добьешься.
Тамара поднялась.
— А какую роль сыграла машина? — спросил Юра. Его как автомобилиста больше всего волновала машина. — Он ее выиграл?
— Ну а як же. У газети писалы. Газеты ж не брешуть. Це ж пресса.
— Продав та прогуляв, — отозвалась Христина. Видимо, не могла смолчать. Это была ее болевая точка.
— Вы хотите, чтобы его выпустили? — спросила Тамара.
Женщины промолчали. Они боялись: если Петька выпустят, он вернется и «дорубает» их обеих.
— Нэ знаю, — сказала Лидка. — Як суд порешит, хай так и будэ.
Председатель
— Как вы считаете, его правильно осудили? — спросила Тамара.
Абсолютно правильно. — Председатель говорил по-русски. — Его жена абсолютно довела до такого состояния, но страна у нас большая. Поезжай в любой конец и спокойно трудись. А если каждый начнет хвататься за топор, так это ж топоров не хватит.
— А что за история с машиной? — спросил Юра.
— Та он ее не выигрывал. В часть к ним пришел корреспондент, спросил: какие новости в боевой и политической подготовке? Петько возьми да и скажи, что он выиграл «Москвич». А сам ни Боже мой.
— Наврал? — удивился Юра.
— Ну да.
— Зачем?
— Дурак, — сказал председатель. — Теперь за дурость свою сидит.
— А корреспондент не перепроверил? — удивилась Тамара.
— Он не подумал, что Петько брешет. Хиба ж такое брешут? Вин поверив, та и всэ.
— А откуда вы знаете?
— Так суд же был выездной. Показательный. Весь поселок присутствовал, и корреспондент тот был. Как свидетель.
— Петько хороший был работник? — спросила Тамара.
— Сначала, как пришел из армии, то хорошо работал. А потом опустился, бриться перестал, спал в хлеву вместе со скотом. Я его спрашую: что с тобой? А он мне: не могу так больше жить. Помогите. Я вызвал их з Лидкою вместе, говорю: вы оба молодые, не поганые, чего вам не жить? А она: буду с ним жить, если отдаст деньги за полмашины, которые он прогулял. Я тоди ее выгнал, а ему говорю: ты мне за свою жену больше не разговаривай, а то обматерю. Та шо мы за них гутарим? Пойдемте, я покажу вам, яки у нас парники, яки у нас доярки. А який Вадим…
— Вадим — это кто? — спросила Тамара.
— Бык. Такого и в Испании немае. Его б в корриду, он бы всех тореадоров к такой матери пораскидал.
— В другой раз, — улыбнулась Тамара. — Нам еще надо в городской суд успеть. Дело просмотреть.
— Зачем? — удивился председатель. — Все ж ясно.
— Мы должны отреагировать на письмо, — объяснила Тамара.
— А кто писал? Петько.
— Надо ж, всю Москву взбулгачил. Сел за свою дурость и сиди. И не отрывай людей от дела.
Во дворе правления колхоза околачивался мужик — правдолюбец. Или просто сплетник. Или то и другое, потому что бывает трудно провести грань между правдой и сплетней. Несмотря на жару, он был одет в черные суконные штаны и пиджак.
Сплетник подошел к Тамаре и, тыча ей в бок прямыми жесткими пальцами, торопясь, будто боялся, что его не дослушают, сообщил, что Лидка курва и Петька она не любила. Это знает весь поселок. Она вышла за Петька замуж назло Ваську, с которым гуляла «з самых лет».