Пути неисповедимых
Шрифт:
Помимо этого Дейк еще растратился на подарки мне и себе любимому. Мне он купил мешочек табака и… большой, красивый, безумно дорогой клетчатый шарф и новую недешевую, сделанную из кожи какой-то ящерицы шляпу, напоминающую ковбойскую. Причем не по моей просьбе, а по собственной инициативе растратился! Судя по всему, мысли о фестивале дарили Дейку уж совсем занебесно-хорошее настроение. Себе он приобрел ни много, ни мало, новое седло и седельные сумки, ножны для меча и обновил гардероб, где вся одежда была уже по десять раз заштопана и вся вытерта.
Порадовав себя покупками, мы пообедали в какой-то дешевой корчме не слишком хорошей бараниной, которая вообще напоминала утку, запили все это сидром, и, забрав лошадей из городской конюшни, двинулись в путь.
Путешествие до Тангейя было просто
Леопольд, счастливый стервец, в лошади не нуждался, и потому не представлял себе, что такое верховая езда. Оборотень путешествовал крысой, сидя у меня на плече. Когда ему хотелось спать, он залезал в мой пышный шарф и устраивал себе там норку, а когда у него начинался приступ паники, лез мне за пазуху.
Мы продвигались все ближе и ближе к границе, причем шли даже быстрее, чем было запланировано. По большей части это из-за того, что мы почти не останавливались в трактирах, а в случаях, когда кончилась еда, отправляли Леопольда в лес за дичью. Сам оборотень не возражал, ведь в зверином состоянии, особенно за охотой, когда на полную работают инстинкты, он успокаивался и чувствовал себя на своем месте. Впрочем, и человеком он постепенно осваивался в этом большом и новом мире. Люди, при присутствии которых оборотень сильно нервничал, нам попадались редко, в основном это были попутчики, потому Леопольд получил время на то, чтобы привыкнуть хотя бы к новым условиям жизни. Это время, как выяснилось, стало для него одним из главных переломных моментов. Началось все с того, что он начал проявлять нешуточный интерес к своей новой флейте. Вечерами, хотя, скорее, ночами, когда Дейк все же объявлял привал для шестичасового сна, оборотень, спавший весь день в моем шарфе, брал флейту и, уходя куда-то в лес, пытался научиться на ней играть. Эта учеба (а после оборотов и готовки Леопольд больше всего на свете любит именно учиться) стала его отдушиной от различных невеселых мыслей. Она как бы показала ему, что и в этом большом страшном мире можно жить и даже иногда радоваться.
Первую незатейливую мелодию он представил нам уже через две с половиной недели, сияя от гордости. Это случилось, когда нам попались первые попутчики, это были две милые сестры, которые путешествовали с мужем одной из них. Нам было по пути, потому мы целый день ехали вместе, и даже остановились вместе на ночевку. С ними, как ни странно, оборотень вел себя куда смелее, чем обычно среди людей. Пару раз он даже удачно пошутил, чем вызвал признание публики, а когда сыграл на флейте, ему даже поаплодировали… Бедный Лео чуть ли не плакал от счастья, получив столько внимания и любви. Конечно, путники приняли его за умственно отсталого дурачка и обращались, как с ребенком, но зато они своими добрыми ласковыми словами сильно приободрили оборотня.
В общем, дела у Лео все же пошли в гору, постепенно он привыкал к новой жизни, хотя работы все равно было еще очень много.
За какие-то три с половиной недели я начала замечать сильные изменения в себе. Мне чего не хватало… точнее, я чувствовала, что хочу чего-то, но долго не понимала, чего именно. Поначалу это желание было как зуд от какого-нибудь комариного укуса, но потом стало серьезной потребностью, причем я сама не знала, чего конкретно хочу. Я стала определенно злее и раздражительнее. Дейк свалил все на ежемесячное событие в женском организме, но я-то знала, что это не так. Хотя не сразу мне в голову пришла гениальная мысль о том, что не просто так элементарные бытовые заклинания стали получаться даже не с полпинка, а с одной только мысли об этом пинке. Мне стоило только подумать, что надо бы разжечь костер, как он уже пылал жарким пламенем, стоило захотеть создать светящийся шар, как я получала внушительных размеров земное солнце. Задумавшись над этими феноменами
Я попросила Леопольда проверить свою ауру, и оборотень с круглыми от ужаса глазами подтвердил, что моя персональная «магическая опухоль» увеличилась почти в три раза и там до черта неиспользованной энергии. Отсюда и раздражительность, так как если долго не выпускать это из себя, можно просто лопнуть.
Я попросила Дейка задержаться на один день и весь тот день посвятила тренировкам. Я, наверное, часов десять подряд кидала самые большие по количеству затрачиваемой энергии заклинания в деревья вокруг, но даже спустя столько времени я не израсходовала все, хотя физически вымоталась так, что на следующий день меня было почти не поднять. К счастью, я быстро разобралась, как магическую энергию, которой у меня теперь хоть отбавляй, переводить в жизненную, и, восстановив физические силы, смогла продолжить путешествие. Теперь, к счастью, я чувствовала себя не так паршиво, как раньше.
Дейк, узнав о том, что у меня было и чем это кончилось, конечно, сильно разозлился. Он советовал мне выбрать себе кого-то другого, намеривался даже прикончить этого демона, как монстра, вел на него охоту, а я, его первая помощница и верная напарница, завела с этим монстром роман и, мало того, переспала с ним не без плачевных последствий. Нет, для любой другой ведьмы такие силы — огромное счастье, но я ведь ничего не умею, мне они просто не нужны! Разжечь костер, зажечь фонарик — все. А если теперь я не буду выплескивать эту энергию, просто лопну в один день. И выход был только один — учиться крутым сложным заклинаниям, чтобы если костер, то многофункциональный, например, специальный, для поджарки курицы «с хрустящей корочкой и нежным, тающим во рту мясом», чтобы сам настраивал температуру и не допускал того, чтобы продукты подгорели, без дыма и вообще прогревающий землю на которой мы спим, как печка. Если фонарь, то видимый только нам троим, например, а для остальных незаметный.
В общем, пришлось мне прямо в седле читать дневник Маггорта и учиться таким фокусам, о которых я даже представить не могла. Конечно, на словах это легко, но на деле каждая цепь таких вот первосортных заклинаний была длинной, запутанной и сложной, просто недоступной для моего понимания. У меня не получалось довести ее даже до середины, не хватала концентрации и просто умения. В итоге я только и выучилась, что напрасно тратить энергию при первой удобной возможности… то есть тренироваться в создании изученных цепей заклинаний, если говорить красиво.
Вот таким образом мы и прошли огромный путь. Я никогда не забуду те дни, когда мы пересекли границу Тангейя и Рашемии. Во-первых, в новой для меня стране почти не было лесов. Через несколько дней пути по сплошным городам, вообще без природы, мы очутились… в карьерах. Огромные, сухие, потрясающе красивые и бесконечные, ровно как с фотографий Дикого Запада. Пыль с дороги убивала, жара изматывала, воды не хватало, а птицы, кружащие в небе, пугали. Не прошло и пары часов, как я начала нервно оглядываться вокруг, боясь быть застигнутой врасплох местными индейцами: уж слишком все вокруг напоминало сцену из какого-нибудь фильма о ковбоях! Леопольд, к слову, среагировал на резкое изменение в атмосфере так же: сначала его поразила на повал красота пейзажей, а потом измотала жара и боязнь того, что кто-то выпрыгнет из-за холма или камня. Один Дейк чувствовал себя прекрасно. Он улыбался, напевал какие-то народные мотивы и время от времени пускал своего коня во весь опор, поднимая за собой столбы красноватой дорожной пыли.
По степям и пустыням старого доброго Дикого Запада, аналогом которого в этом мире и был Тангей, мы путешествовали ровно полтора дня. В полдень второго дня мы оказались в достаточно большом и просторном городе, где и остановились, в ожидании фестиваля. Судя по тому, что жители украшали дома всякими фонариками и вывесками, а на огромной рыночной площади был жуткий балаган, мы успели прямо к началу.
Остановившись в гостинице «Голодный Койот», мы, наконец, смогли вымыться и вытрясти пыль из сумок. После этого завалились спать до самого вечера. Собственно, нас и разбудили восторженные крики заведенной праздником толпы снаружи.