Путь вниз
Шрифт:
– О, Боже мой, – хрипло пробормотал Скотт, заскользив вниз по стенке из вощеной бумаги. Он съехал прямо в месиво из гнилого печенья и теперь сидел в нем с закрытыми глазами, обхватив руками голову, чувствуя тонкие покалывания боли в горле.
Скотт поел, и боль в горле отпустила. Потом он напился каплями воды, оставшимися на вощеной бумаге. И теперь Скотт был занят тем, что собирал в кучку пригодные для еды кусочки печенья.
Но до этого он сначала прорвал ногой дырку в плотной вощеной бумаге, пролез в нее за гладкую шуршащую стенку. Наевшись же, он стал перетаскивать в коробку кусочки сухого печенья и складывать их там в аккуратную кучку.
Покончив
Потом Скотт в последний раз протиснулся за прокладку из вощеной бумаги, чтобы убедиться в том, что не оставил ни одного съедобного кусочка печенья. Но обнаружил он только один кусочек размером с мизинец. Скотт сжевал его, заканчивая последний обход бывших залежей пищи. Завершив осмотр, он пролез через дырку обратно в коробку.
Скотт еще раз окинул взглядом внутренность коробки, но не нашел ничего, что еще можно было бы прихватить с собой. Он стоял среди обломков печенья, держа руки на бедрах и покачивая головой. В результате всех своих трудов он обеспечил себя пищей только на два дня. И в четверг ему опять будет нечего есть.
Скотт выбросил эту мысль из головы. У него и так хватало проблем. А о еде он будет думать, когда придет голодный четверг.
Наконец он выбрался из коробки.
Снаружи было много холоднее. Втянув голову в плечи, он весь трясся от холода. Халат, несмотря на то, что Скотт отжал его изо всех сил, был мокрым. Вода на него попала с брызгами от падавших на стенки коробки капель.
Скотт сидел на толстом узле из веревки, держа одну руку на кучке добытых с таким трудом кусочков печенья. Они были слишком тяжелы для того, чтобы он мог спустить их вниз на себе. К тому же ему пришлось бы как минимум раз десять сползать вниз и подниматься обратно наверх. А об этом не могло быть и речи. Поддавшись соблазну, он взял кусочек печенья величиной с кулак и, чавкая от удовольствия, принялся жевать его, напряженно думая о том, как бы ему спустить вниз еду.
Убедившись, что сделать это можно только одним способом, Скотт наконец со вздохом встал и повернулся спиной к коробке. «Нужна вощеная бумага, – подумал он. – Ладно, черт с ним. В конце концов, больше чем на два дня все это не затянется».
Напрягая до потери сознания мышцы рук и спины, изо всех сил упираясь ногами в стенку коробки, Скотт выдрал кусок бумаги размером с маленький коврик. Его он оттащил к краю крышки холодильника и там разложил. В центре этого коврика Скотт уложил пирамидой кусочки печенья, затем обернул их свободными краями бумаги и получил плотно завернутый, без единого зазора пакет высотой по колено.
Скотт лежал на животе на самом краю крышки холодильника и пристально глядел вниз. Забрался он выше даже той далекой скалы, стоявшей на самой границе владений паука. Долго же будет лететь вниз его груз, и с какой силой он ударится об пол! А впрочем, в пакете были одни только маленькие кусочки печенья. Страшного ничего не будет, даже если они совсем раскрошатся. Пакет при ударе об пол рассыпаться не должен. И это самое главное.
Несмотря на пробирающий холод, он окинул взглядом погреб.
Да, конечно, когда в желудке что-то
И для Скотта хотя бы на этот короткий миг подвал перестал быть холодной, голодной дырой, в которой отовсюду выглядывает смерть. Он был странным, холодным царством, освещенным дрожащим светом, пробивающимся сквозь пелену дождя, царством вертикальных и горизонтальных поверхностей, серых и черных цветов, разбавленных лишь потускневшими от пыли красками хранящихся в нем предметов. Он был царством рычащих звуков и бегства без оглядки, царством раскатистых, оглушительных звуков, сотрясающих воздух подобно тысяче громов. Этот погреб был его домом.
Далеко внизу он увидел женщину-великаншу, которая смотрела на него снизу, все так же опираясь на свой камень, навечно застыв в этой позе рекламного призыва.
Вздыхая, он отполз назад и встал. Нельзя было терять ни минуты, иначе можно просто-напросто замерзнуть. Скотт встал за своим узелком.
Наклонившись всем телом вперед, пододвинул этот не чувствующий боли груз к краю крышки холодильника и несильным ударом ноги столкнул его вниз.
Тут же упав на живот, он проследил, как пакет грохнулся на пол и один раз подпрыгнул. Затем до него донеслось шуршанье разворачивающейся бумаги.
Скотт довольно улыбнулся. Груз не рассыпался.
Опять поднявшись на ноги, Скотт решил в последний раз пройтись по крышке холодильника, чтобы посмотреть, не оставил ли он на ней чего-нибудь полезного для себя. Нашел газету.
Аккуратно сложенная, она лежала на цилиндрической коробке проводки холодильника. Ее испещренные буковками страницы были покрыты пылью. В тех местах, на которые попадали брызги от капавшей из протекающей раковины воды, дешевая бумага вздулась и буквы совсем размылись. Скотт увидел огромные буквы OST и понял, что это был экземпляр нью-йоркской «Глоб пост», газеты, из-за которой он вынес уже столько страданий.
Он смотрел на пыльные листы, и в его памяти ожил тот день, когда домой к нему пришел с деловым предложением Мел Хаммер.
Марти как-то проговорился о таинственном недуге Скотта своему знакомому Кивани, через которого слухи поползли по всему городу.
Скотт не принял предложения журналиста, несмотря на то что ему очень нужны были деньги. Ведь, хотя заключительную часть обследований медицинский Центр провел бесплатно, оставался невыплаченным значительный долг за первую серию исследований. К тому же он не вернул еще пятьсот долларов Марти и не выплатил по прочим многочисленным счетам, накопившимся за долгую, тяжелую зиму. Он не заплатил за зимнюю одежду, купленную на всю семью, за отопление, много задолжал за лечение, потому что после стольких лет, прожитых в Лос-Анджелесе, они физически плохо переносили зиму на Восточном побережье.
Но Скотт пребывал в состоянии, которое он называл периодом гнева и в котором постоянно ощущал копившуюся в нем от всех его невзгод злобу. Он с гневом отклонил предложение журналиста.
– Нет, покорно благодарю, я не хочу быть предметом нездорового интереса болезненно любопытной толпы.
Он набросился на Лу, когда она поддержала его решение, как ему показалось, без должного чувства:
– Что же ты хочешь, чтобы я обеспечивал тебя, изображая из себя ярмарочного шута?
Еще говоря все это, он уже знал, что в своем гневе ошибается и слова его не попадают в цель. Но этим гневом пылала вся его душа. И этот гнев довел его до такого состояния, в котором он еще никогда не был. До состояния крайней раздражительности, в корне которой был один лишь страх.