Путь святого
Шрифт:
– О чем вы думали после того, как мы виделись с вами?
– Я все время думаю только о войне.
– Есть какие-нибудь новости от него?
Ноэль нахмурилась.
– Да. Он теперь на передовой. Не хотите ли сигарету?
– Спасибо. А вы закурите?
– Да, непременно. Мне кажется, что сидеть тихо и ждать - ужаснее всего на свете.
– Еще ужаснее - знать, что другие тебя ждут. Когда я был на фронте, меня страшно мучили мысли о матери. Она все время болела. Самое жестокое в войне - это беспокойство друг о друге - ни с чем нельзя сравнить!
Эта фраза словно подытожила то, о чем постоянно думала Ноэль. Он утешал ее, этот человек с длинными ногами и худым, загорелым, шишковатым лицом.
– Я хотела бы
– Мне кажется, больше всего страдают во время войны женщины. Ваша мать старая? "Ну, конечно же, старая, ведь и сам он не молод", - подумала она.
– Она умерла в прошлое рождество.
– О, простите!
– А вы потеряли мать еще в детстве, не правда ли?
– Да. Вот ее портрет.
В углу комнаты на куске черного бархата висел исполненный пастелью, в очень бледных тонах, да и выцветший уже, портрет молодой женщины со страстным и нежным лицом и темными глазами; она сидела, слегка подавшись вперед, словно о чем-то спрашивая художника. Форт подошел к портрету.
– Вы нисколько не похожи на нее, но она, наверно, была прелестной женщиной.
– Она как будто живет в этой комнате. Мне хотелось бы быть похожей на нее.
– Нет, - сказал Форт, вернувшись к столу.
– Нет. Лучше оставайтесь такой, какая вы есть. Это бы только нарушило цельность вашего облика.
– Она была хорошая.
– А вы?
– О нет! Иногда в меня вселяется бес.
– В вас? Да вы же прямо принцесса из сказки!
– Беса я унаследовала от отца; только он этого не знает, потому что он - настоящий святой. Но я-то знаю, что в нем когда-то сидел бес. Иначе отец не мог бы быть святым.
– Гм!
– пробормотал Ферт.
– Что-то очень сложно! Но одно, я думаю, верно: в каждом святом действительно когда-то сидел бес.
– Бес бедного папочки уже давно умер. Или он морил его голодом, и тот удрал.
– А вашему бесу есть еще чем поживиться?
Ноэль почувствовала, как вспыхнули ее щеки под его взглядом, и отвернулась к окну.
– Нет. Но это настоящий бес.
И вдруг перед нею живо предстало темное Аббатство и луна, повисшая над полуразрушенной стеной, и белая сова, плывущая над ними. И, словно в пространство, она прошептала:
– Бес заставляет человека делать то, что ему нравится.
Она подумала, что он засмеется - это прозвучало так глупо. Но он не засмеялся.
– И - наплевать на последствия? Понимаю. Наверно, занятно, когда в тебе живет бес?
Ноэль покачала головой.
– Вот папа возвращается, - сказала она.
Форт протянул ей руку.
– Мне пора идти. Спокойной ночи: и не слишком тревожьтесь, хорошо?
Он держал ее руку довольно долго, потом крепко пожал.
"Не тревожьтесь"! Что за совет! О Сирил!
В сентябре 1916 года, несмотря на войну, суббота наступила перед воскресеньем. Для Эдварда Пирсона эта суббота была очень напряженным днем, и даже сейчас, чуть не в полночь, он продолжал трудиться, заканчивая почти готовую проповедь.
Он был патриотом, и у него часто появлялось страстное желание отказаться от своего прихода и отправиться, как и его помощник, на фронт войсковым священником. Ему казалось, что люди считают его жизнь праздной, бесполезной и слишком уж беззаботной. Даже в мирное время его очень уязвляли отчужденность и равнодушие, с которыми приходится встречаться церкви в этот век материализма. Он знал, что девять человек из десяти видят в нем чуть ли не паразита, не занятого никаким полезным делом. И так как основной чертой его характера была необычайная добросовестность, он работал до полного изнеможения.
Сегодня он встал в половине седьмого и после ванны и гимнастики уселся за свою проповедь - даже теперь он раз в месяц составлял новую, хотя всегда мог легко выбрать что-нибудь из запаса, накопившегося за двадцать шесть лет. Впрочем, сочиняя проповедь наново, он широко использовал старые; с отъездом помощника на фронт у него
Но постепенно в его глубокую дремоту вторглись какие-то едва слышные, зловещие звуки, какие-то легкие постукивания - они звали его, выводили из этого тяжелого оцепенения. Он вскочил. В дверях стояла Ноэль в длинном пальто. Она сказала спокойным голосом:
– Цеппелины, папа!
– Да, моя милая. Где девушки?
Кто-то с ирландским акцентом ответил из передней:
– Мы здесь, сэр; уповаем на господа; но лучше бы спуститься в подвальный этаж.
Он увидел на ступеньках лестницы три жавшиеся друг к другу фигуры в довольно странных одеяниях,
– Да, да, Бриджи. Там безопаснее.
– Но тут он заметил, что Нолли исчезла. Он пошел за ней следом на площадь, уже заполненную людьми, лица которых были едва различимы в темноте. Ноэль он нашел возле ограды сквера.
– Пойдем домой, Нолли.
– Ну нет! У Сирила это бывает каждый день.
Он покорно стал рядом с ней; его и самого охватывало какое-то возбуждение. Несколько минут они напрягали зрение, стараясь разглядеть что-нибудь в небе, но видели только зигзагообразные вспышки рвущейся шрапнели да слышали гул голосов вокруг и выкрики: "Смотри, там, там! Вот он - там!"