Шрифт:
Глава 1
Рана на предплечье выглядела паршиво, края воспалились и покраснели, но Эдвин за свою жизнь видел такое столько раз, что беспокоиться даже не думал. Промыл тряпкой, отжал лишнюю воду, а затем достал из мешочка на поясе щепотку тертого корня пенницы и щедро, не жалея заложил прямо в рану.
Жижа зашипела и тут же вспучилась мелкой белесой пеной, беженец дернулся, попытался отнять руку, но Эдвин придержал за запястье и покачал головой.
— Лежи, не дергайся. Так и должно быть.
Пена бурлила, расползалась по краям раны и вытягивала
— Ну вот, дальше лазарет сам доделает, пыльца свое возьмет. — Эдвин обтер руки, проверил повязку у соседней койки, где лежала женщина с вывихнутым плечом, уже вправленным и зафиксированным, и напоследок заглянул к мужику в углу, у которого третий день не спадал жар.
Жар, впрочем, спадал, просто медленнее, чем хотелось бы, но внутри лазарета дело шло несравнимо быстрее, чем снаружи, и этого дурня через пару дней уже можно будет выгнать обратно на свежий воздух.
Огляделся и убедился, что все пациенты спят, четверо из шести под действием дурманящего отвара, а оставшиеся двое просто вырубились от усталости, и в ближайший час никто из них не проснется. Тихо, только потрескивает лучина в плошке с жиром светорога да где-то за стеной стрекочут сверчки.
Эдвин проверил, что никто не подглядывает, потом еще раз осмотрелся на всякий случай, и только после этого позволил себе устало плюхнуться на лавку у стены. Вытянул ноги, прислонился затылком к бревну и улыбнулся.
Созидатель-то настоящий, все-таки…
Ненастоящий бы не смог сотворить такое, это точно. Ненастоящий бы воткнул четыре столба, накрыл чем попало сверху и назвал это больницей, мол, руны есть и ладно, пользуйтесь. В городе таких «больниц» навалом и люди лорда почему-то все чаще закрывают на это глаза.
А тут все иначе… Бревно живое, пыльца летает, стены гудят от пропущенной Основы, даже пол и тот отзывается, если приложить ладонь и прислушаться. Ни сам Рей, ни кто-либо другой в этой деревне даже не подозревает, насколько удивительна эта постройка, и вот что действительно забавно. Ходят мимо, заходят внутрь, лечатся, выходят, и ни одному в голову не приходит задуматься, где именно они побывали.
Эдвин не знает ни одного живого человека, который мог бы повторить хоть что-то отдаленно похожее. Может, когда-то такие и были, давно, когда созидатели еще не перевелись и строили такое, от чего у потомков челюсти отвисали на три поколения вперед.
Но сейчас таких нет, старик побывал в разных местах и повидал разных мастеров, и ни один из них не дотянулся бы до пацана, который еще полгода назад выглядел совершенно никчемным вороватым попрошайкой.
Нет, конечно, лазарет не умеет воскрешать из мертвых, в этом пришлось убедиться и не раз. Среди беженцев были такие, которых Эдвин не вытащил бы никакими корнями и никакими отварами, и пыльца тоже не помогла, как бы ни старалось бревно на потолке.
Троих похоронили за стеной, молча, и Эдвин каждый раз стоял рядом и злился на собственное бессилие, хотя виду старался не подавать.
Но скажет ли Эдвин об этом Рею?
Старик тихо усмехнулся в бороду и помотал головой. Не-а, даже не намекнет. Одобрение этому пацану не нужно, он и без похвалы попрет вперед с упрямством горного козла, и никакая сила его не остановит. А похвали его разок, так он и вовсе решит, что ему все по плечу, и полезет туда, куда лезть не следует. Впрочем, он и так туда лезет, причем регулярно и с нездоровым энтузиазмом.
Поднялся, прошелся между коек, на ходу проверяя лбы и пульс. Женщина с плечом спит крепко, дыхание ровное. Мужик с жаром порозовел, и это хороший знак, завтра к обеду будет ворчать и проситься домой, как все они ворчат и просятся, стоит им полегчать хоть на каплю. Беженец с предплечьем тоже задремал, рана под повязкой не кровит, пенница сделала свое дело.
На дворе ночь, пора бы и домой поковылять, кости ноют, спина затекла, а глаза закрываются сами по себе, и если не уйти сейчас, то придется ночевать прямо тут, на лавке, а утром потом разгибаться полчаса.
Вот только уже который час Эдвина не отпускает одна назойливая мысль. Поначалу он ее прогнал, но мысль оказалась настырной и вернулась обратно. Потом прогнал еще раз, и к четвертому разу понял, что эта муха никуда не денется и будет жужжать хоть до утра.
— Не, глупо же! — Эдвин мотнул головой, нахлобучил халат и вышел за дверь.
Ночная прохлада ударила в лицо, и на секунду полегчало, свежий воздух прочищает мозги не хуже нашатыря. Захлопнул дверь, сунул руки в карманы и поковылял домой, пробираясь между домами привычной дорогой, на которой знает каждый камень и каждую кочку.
Разве что по пути заглянул к бабке и разбудил ее громким стуком в дверь.
— Иди, паршивая, за больными и убогими следи! — рявкнул он куда-то в приоткрытую дверь, — Точнее за себе подобными!
Из темной комнаты послышалось недовольное ворчание, затем полетели проклятия и любезности, из которых «полоумный старик» звучало как высшая похвала. Ну, на фоне остальных фраз, по крайней мере. Так что убедившись, что бабка проснулась, Эдвин со спокойной совестью продолжил свой путь. Все-таки лазарет без присмотра оставлять нельзя, мало ли какой пациент ночью учудит и захочет окочуриться. Потом окоченеет и выносить твердый труп будет уже не так удобно, как теплый и мягкий.
Эдвин-то продолжил путь и вроде бы все хорошо… Вот только мысль никуда не делась, ковыляла рядом, ноздря в ноздрю, и стоило Эдвину отвлечься на секунду, наглая зараза тут же влезала обратно и усаживалась посреди головы, устраиваясь поудобнее.
— Бред! — Эдвин остановился посреди тропинки, хлопнул себя ладонью по лбу и зажмурился. — А ну, старый, ты еще не настолько полоумный, как все думают! Хотя, может, и настолько, раз такое в голову лезет.
Мысль не вылетела и даже не шевельнулась, а только покрепче устроилась и, кажется, пустила корни.