Путь Пилигрима
Шрифт:
Узкое лицо Сильви доверительно улыбнулось ему в ответ. Ее улыбка была лучшей ее чертой, а в доалаагские времена она могла бы подчеркнуть другие свои сильные стороны косметикой и сделаться привлекательной, если не соблазнительной. Однако пришельцы отождествляли губную помаду и другие косметические средства с неопрятностью, которую они непреклонно искореняли во всех подвластных им мирах. Для любого алаага женщина с косметикой была женщиной с запачканным лицом. Обычные люди в частной жизни могли дать себе волю в подобных вещах, но не те служащие, которых алааги видели ежедневно.
Итак, не тронутое
Она сидела со скрещенными ногами, и юбка черного выходного платья из тафты слегка задралась, обнажив колени. На коленях у нее лежал тяжелый на вид цилиндрический предмет длиной около десяти дюймов, завернутый в белую канцелярскую бумагу и обвязанный вокруг горлышка узкой полоской той же бумаги, которая была выкрашена в красный цвет, вероятно, каким-то домашним средством, ибо вещь вроде красной ленты не была тем предметом, который алааги разрешили бы к производству.
– Счастливого возвращения!
– Она протянула ему сверток.
Он автоматически сделал шаг вперед и взял сверток, заставляя себя улыбнуться в ответ. Через бумагу он чувствовал, что это полная бутылка чего-то. Он почти не пил, как она знала,- слишком велика была опасность совершения ошибки на глазах хозяев в случае неожиданного вызова на работу,- но это был едва не единственный подарок, который можно вручать друг другу. Он взял его, понимая всю очевидную фальшь своей улыбки. Между ними по-прежнему стоял образ Марии, но потом вдруг он пропал, и Шейн увидел Сильви, как будто неожиданно смывшую с себя все наносное, представшую перед ним в обнаженности всех своих надежд, а также страхов, которые она стремилась победить.
Сердце в нем забилось сильнее. Ощущение было физическим, сродни осязаемому движению в груди. Впервые он ясно увидел ее и понял, что никогда не предаст ее, не откажется помочь в этот или другой схожий момент. Несмотря на то что между ними не было и тени настоящей любви, он чувствовал, что его улыбка при взгляде на нее становится более искренней и нежной; и ощущал - не истинную любовь, которой жаждала она, и даже не притворство, с которым примирилась бы, а привязанность одного человека к другому в этом чуждом месте.
Не понимая причин, но инстинктивно принимая нахлынувшие на него эмоции, она резко поднялась и бросилась в его объятия; на него сильной волной нахлынула нежность, ни разу не испытанная за долгие месяцы в Доме Оружия и заставившая его крепко прижать ее к себе.
Позже, в темноте, лежа на спине рядом с безмятежно спящей хрупкой Сильви, он вдруг ощутил неожиданный прилив одиночества и пустоты, грозивший затопить его.
Его отец и мать умерли, когда он был таким маленьким, что едва помнил их. Потом его воспитывали обеспеченные тетя и дядя; они давали ему все необходимое в материальном и социальном плане, но не пытались скрыть того, что считали его воспитание скорее своим
Он с облегчением покинул их, как только смог поступить в колледж; но ему никак не удавалось отделаться от чувства, что для него нет настоящего места среди людей. В глубине души он завидовал способности Сильви находить удовлетворение и облегчение в их кратких встречах. Если не считать минутного забвения мира, в котором он был пленником, и редкого всплеска эмоций, как в тот момент, когда он увидал всю обнаженность ее надежд и страхов, им опять завладело чувство собственной никчемности.
Он пытался побороть в себе этот упадок духа и, когда это ему удалось, наконец заснул.
Шейн был вырван из глубокого сна громким треском стоящего на тумбочке телефона. Он протянул руку, отчего загорелась лампочка над пультом, на котором был размещен квадратный монитор телефона. Едва он прикоснулся к его экрану, как на нем появилось лицо дежурного офицера-алаага.
– Тебе приказано посетить Первого Капитана, зверь,- произнес низкий отдаленный голос офицера.- Представь ему отчет в конференц-зале Совета.
– Слушаю и повинуюсь, безупречный господин,- услыхал Шейн собственный голос, все еще охрипший от сна.
Экран погас, демонстрируя теперь лишь плоскую серебристо-серую поверхность. Шейн встал и оделся, начиная испытывать тошноту. Каков бы ни был повод для неслыханного случая вызова зверя в конференц-зал Совета, состоящего из региональных командующих-алаагов, это не сулило зверю ничего хорошего. Сильви уже ушла, и хронометр у постели показывал, что едва наступил рассвет.
Двадцать минут спустя, выбритый, умытый и одетый, он коснулся бронзовой поверхности двери конференц-зала Совета.
– Войди,- послышался голос Лит Ахна.
Дверь автоматически открылась, и он вошел в зал, где вокруг плавающей в воздухе мерцающей поверхности, служащей столом, сидели двенадцать алаагов - пять мужчин и семь женщин. Лит Ахн сидел у дальнего конца. Справа от него - Лаа Эхон, командующий, с которым Шейн совсем недавно расстался в Милане. У Шейна пересохло в горле при мысли о совершенных им тайных преступлениях против этого офицера и его команды. Он говорил себе, что ни одну важную ассамблею не стали бы созывать только для рассмотрения криминальных деяний простого животного; однако в горле по-прежнему стоял ком. Он посмотрел в сторону Первого Капитана, ожидая приказаний. По привычке он остановился в двух шагах от открытой двери, и двенадцать чужаков с внушительными лицами изучали его, как львы могли бы изучать какое-нибудь мелкое животное, забредшее в середину их прайда.
•••
Глава шестая
•••
– Так об этом вы говорили?
– спросила женщина-алааг, сидящая слева от Лит Ахна и вторая по счету от Шейна.
Глубокий тембр ее голоса выдавал зрелый возраст. Шейну пришло в голову, что она и фактически все присутствующие здесь алааги должны быть капитанами не ниже девятого ранга, которые вряд ли удовлетворятся наспех выдуманными объяснениями. Он спрашивал себя, каким регионом командует говорившая. Он не был с ней знаком.