Путь отцов
Шрифт:
Впрочем, не только у св. Отцов, но и у всякого человека, искренне полюбившего Бога, рождаются какие–то особые, не наши, слова любви, и это важно знать, как указание на возможность следования путем Отцов. Есть одно замечательное письмо Достоевского от 1854 года, т. е. еще за четверть века до «Братьев Карамазовых», написанное, очевидно, в тот период, когда он, в какой–то своей малой мере, но подобно человеку из рассказа бл. Диадоха, тоже «плакал, что не любит Бога».
«Я скажу вам про себя, — пишет он, — что я дитя века, дитя неверия и сомнения, до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных.
Какой трепет сердца в этих словах, заглушающий недопустимость формулировки. Недаром Достоевский всю жизнь плакал о грехах и своих и всего человечества, и недаром Оптинские старцы называли его кающимся.
Чем сильнее покаяние — основа смирения — тем сильнее в душе любовь, и чем сильнее любовь — тем все безмернее смирение святых.
Покаяние не есть единичный акт, а постоянное дело жизни.
«Если диавол не перестанет бороться с нами, то и покаяние не должно быть никогда упраздняемо. Если мы и до смерти будем подвизаться в покаянии, то и таким образом не исполним должного, ибо ничего достойного Царствия Небесного не сделали» (св. Марк–подвижник, Д I, 500 ).
«Будем исполнять должное по силам нашим, и великая сила Господа нашего Иисуса Христа поможет смирению нашему. Он ведает, что человек окаянен, и потому даровал ему покаяние на все время земной жизни его. И действует на нас могущественное и спасительное покаяние до последнего издыхания нашего» (преп. авва Исаия, От. 239).
Непрекращаемость покаяния святых нам непонятна, и даже мы готовы заподозрить их в лицемерии: как может быть именно у них непрекращаемость покаяния?
«Покаяние есть, с исполненною сокрушенною молитвою, неослабное прошение об оставлении прошедшего и болезнование о хранении будущего» (св. Исаак Сирин, Д V, 398). «Покаяние есть вторая благодать» (он же). Любящий никогда не перестает ощущать горечь от огорчения в прошлом Любимого. Любящий всегда в тревоге, в «болезновании» о том, чтобы в будущем этого не повторить. Для него это чувство не отвлеченное «воспоминание» о прошлом, а реальность настоящего и тем самым «хранение будущего» — живое творческое чувство, созидающее его истинное отношение к Богу: «вторая благодать».
Умеренность в любви невозможна в христианстве, как огонь не может не обжигать. Христос не принял умеренную или теплую Лаодикийскую церковь.
«Начиная отделяться от обычаев мирских, — пишет св. Иоанн Кассиан, — и воздерживаться от явной плотской нечистоты, мы должны поспешать и всею силою стараться тотчас усвоить себе и состояние духовное, чтобы иначе, оставаясь посредине между плотью и духом, не остаться не достигшими степени совершенства духовного, полагая, что для сего совершенства достаточно быть не только не причастными разврату и смешению плотскому. Ибо если останемся в сем состоянии теплоты, которое считается самым худшим, то будем низвергнуты из уст Господа, как Он говорит: понеже тепл еси … имам тя изблевати из уст Моих (Ап. 3, 16) (Д II).
В одном письме к мирской девушке еп. Феофан Затворник пишет: «Из вас может выйти ни то, ни се, — ни духовная, ни мирская, ни христианка, ни язычница. Это будет, когда вы, храня благочестные порядки, не будете однако же блюсти сердца своего от сочувствий к порядкам светской жизни. Я разумею сочувствие,
Неумеренность в любви обнаруживает себя в отречении от мира страстей и греховной воли души.
«…Любовь Божия обретается в отречении от души своей» (св. Исаак Сирин, От. 254).
Се мы оставихом вся и вслед Тебе идохом, — сказали Апостолы (Мф. XIX 27). «Душа вслед красоты Христовой влечется» (митр. Феолипт, Д 5–189).
Явление Христа слишком прекрасно, а потому слишком всесильно, чтобы человек, этого явления удостоившийся, не отказался от всего того, что мешает ему идти вслед за Ним. Припавши устами к божественному вину, человек не хочет ничего другого. Вкушая вкусих мало меда, и, се, аз умираю(1 Цар. XIV, 43).
«Упившиеся вином, — говорит св. Исаак Сирин, — не видят перед собой преград: так упоенные надеждою (Христовой) не знают ни скорби, ни чего–либо мирскаго» (Д II, 718).
Отречение от мира и злой воли есть умирание во всем том, что не есть Христово, во имя жизни во Христе. Любовь Христова, — говорит Апостол, — объемлет нас, рассуждающих так: если Один умер за всех, то все умерли. А Христос за всех умер, чтобы живущие уже не для себя жили, но для Умершего за них и Воскресшего(2 Кор. V, 14–15).
Это умирание не только не есть отворачивание от страданий мира, но, наоборот, принятие этих страданий в сердце, распинаемое вместе со Христом. Отцы в своей любви к людям показали, что если так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего (Ин. III, 16) за мир, то и человек, по мере уподобления любви Божией, все больше вбирает в себя страданий мира.
Это умирание или отречение есть только для одного — для греха, который «в тайне беззакония» борется, начиная с Голгофы, с всемирной любовью Бога. «Будьте мертвы для греха, живые же для Бога», — сказал Апостол.(Рим. VI, 11)
«Ежедневно умирай, чтоб жить вечно…» (преп. Антоний Великий, От. 18).
«Авву Аммона спросили: какой путь — путь тесный и прискорбный? Он отвечал: путь тесный и прискорбный есть обуздание своих помыслов и отсечение собственных пожеланий, для исполнения воли Божией. Это и значит: се, мы оставили все и вслед Тебя пошли (От. 67).
«Мир есть имя собирательное, обнимающее собою то, что называется страстями. Когда в совокупности хотим наименовать страсти, называем их миром…» (преп. Исаак Сирин, ДП — 650).
«Удаление от мира есть ни что иное, как умерщвление страстей и проявление сокровенной во Христе жизни» (св. Федор Эдесский, Д III, 323). «Разрешение чувств узы налагает на душу; узы же чувств дают свободу душе» (митр. Феолипт, Д V, 166).
«Отвергнуться же себя и взять крест свой, значит: отсекать свою волю во всем и почитать себя за ничто» (преп. Варсонофий Великий, Д II, 576).
«Мир», или совокупность страстей, вторгается в человеческие помыслы через греховную волю. «Отсечение воли» означает не обезволивание человека, а наоборот, отсечение сильной волей всех тех греховных или опасных волевых движений, которые мешают духовному росту. Воля к Богу отсекает волю к небытию. У плодового дерева всегда отсекают нижние побеги, чтобы развивалась крона и приносила плоды. Воля не умаляется, но растет, ежечасно воспитываясь не уклоняться от воли Божией.