Путь летчика
Шрифт:
– Где?
– Да там… В крыле.
– В крыле? Ничего не случилось, - невозмутимо пожимая плечами, ответил Флегонт.
– А может все-таки скажешь?-продолжал Папанин, заглядывая в ясные глаза Бассейна.
Но он ничего не прочел в них, кроме безмятежного покоя и легкого удивления.
Я вел машину сквозь облака. Приборы поглощали все мое внимание. Изредка я прислушивался к ровной песне моторов. Ни один самый легкий диссонанс не нарушал мощной гармонии. Все четыре мотора работали безупречно.
«А что, если левый средний
«Скорее бы кончились облака, тогда, на худой конец, легче будет найти удобную для посадки льдину».
Ко мне подошел Спирин. Он осмотрел все приборы, уточнил курс.
Я молча сидел у штурвала. Как-то подозрительно осмотревшись, Спирин наклонился ко мне:
– Погода-то какая, а?
– Ничего, Иван Тимофеевич, до полюса еще далеко. Увидим и хорошую, - стараясь казаться беззаботным, ответил я.
– Увидим ли?-неуверенно протянул Спирин.
– Конечно! А где мы сейчас находимся?
– Подходим к восемьдесят пятому градусу. До полюса еще около шестисот километров.
Разговаривая со мной, Спирин все время внимательно следил за моими движениями, за выражением моего лица. А я думал: «Ничего ты, дружище, не знаешь. Ведь с минуты на минуту должен остановиться мотор. Сказать тебе, что ли? Нет, не скажу. Не надо расстраивать».
Но Спирин, оказывается, раньше меня узнал о том, что мотор теряет антифриз. В свою очередь он тоже решил ничего не говорить мне.
Так мы и остались каждый при своей «тайне»-решили не расстраивать друг друга.
Погода все ухудшалась. Вот-вот сойдутся облака. Казалось, что мы мчимся прямо в пасть огромного свирепого чудовища.
Я посмотрел на Бабушкина. Тот, действительно ничего не подозревая, спокойно сидел за вторым управлением.
Кивнув Михаилу Сергеевичу, я указал на окно: плохо, мол, там! Бабушкин понял меня, наклонился в мою сторону и громко крикнул:
– Ничего, Миша, долетим!
Пока мы с Бабушкиным неуклонно вели машину вперед, Бассейн, Морозов и Петенин не теряли ни минуты. Они прорезали металлическую обшивку нижней части крыла, нашли в верхней части радиатора течь во фланце и поспешно обмотали трубку фланца изоляционной лентой и тесьмой. Но потеря антифриза не прекращалась. Драгоценная жидкость капля за каплей уходила из мотора.
Трудно определить, кому из механиков первому пришел в голову еще один способ спасения сочившейся из мотора жидкости. Возможно, что всем троим одновременно. Во всяком случае все они дружно взялись за работу. Размотали ленту, стали прикладывать к трещине во фланце сухие тряпки и, когда тряпки пропитывались жидкостью, отжимали их в ведро, а затем с помощью насоса перекачивали жидкость обратно в бачок мотора.
Для этой, казалось бы, несложной операции механикам пришлось снять перчатки и в двадцатиградусный мороз, при сильном ветре, высовывать наружу голые
Горизонтальный коридор среди облаков, в котором мы летели, становился все уже. Наконец, оба слоя облаков сомкнулись, и мы оказались в сплошном молоке.
Все мое внимание было устремлено на приборы. Мы шли слепым полетом. Я потерял ощущение времени. Со все большей остротой в усталом мозгу вспыхивала мысль: «Сейчас остановится мотор».
И совершенно неожиданно я услышал голос Бассейна:
– Командир, лети спокойно! Мотор будет работать!
Волна счастья захлестнула меня. Не оборачиваясь, я кивнул головой: «Спасибо, друг!»
Мы продолжали слепой полет, строго выдерживая прямую по меридиану. Винты с силой рассекали облака.
Ко мне подошел Отто Юльевич:
– Как вы себя чувствуете? Механики доложили мне, что мотор не подведет.
– Все в порядке, товарищ начальник. Теперь-то мы долетим!
Сигналы радиомаяка непрерывно напоминали о том, что самолет идет в зоне. Облачность стала редеть. Появилась дымка, сквозь которую слабо просвечивало солнце.
В центре объектива солнечного компаса заиграл чуть заметный зайчик.
На восемьдесят восьмом градусе нам навстречу засияло яркое солнце. Словно кто-то отдернул гигантский занавес, сотканный из облаков. Лучи скользнули по обшивке корабля и зажгли ее мириадами веселых искристых огоньков.
Мы неслись над бескрайными ледяными просторами. С высоты тысячи восьмисот метров лед выглядел совсем ровным, - хоть садись на любую льдину.
Четыре мотора попрежнему работали прекрасно, но один из них питался и жил силой человеческого энтузиазма. Трое наших товарищей, несмотря на мучительную боль, продолжали по очереди вливать в мотор драгоценную жидкость.
Все были уверены, что и на полюсе хорошая погода. Но пришлось еще раз поволноваться: впереди снова показались облака. Можно было смело лететь под ними, но мы не хотели терять солнце; без солнца Спирину трудно было бы точно определить полюс.
Оставалось сто километров. Решено было, в случае невозможности сесть на полюсе, вернуться на восемьдесят восьмой градус и там сделать посадку. При первом же прояснении погоды лететь на полюс.
Каждые десять минут Спирин брал высоту солнца.
– Через двадцать минут будем на полюсе!-сообщает мне Иван Тимофеевич.
В ответ я киваю головой, а сам смотрю вниз: хоть бы одно окошко в облаках! Мучительно преследует мысль: не спускается ли облачность до самого льда?
Двадцать минут тянулись нескончаемо долго. Из штурманской рубки не спеша выходил Спирин. С сосредоточенным видом брал он высоту солнца и возвращался в рубку производить свои вычисления.
На самолете все знали, что мы приближаемся к цели. Люди притихли и с нетерпением ждали заветного сообщения Спирина.