Путь кочевника

Долгий, протяжный вопль разбудил Кана посреди ночи. Кричала женщина. Ее голос переполняло отчаяние, от которого холод пробирал до костей. Кан поднял голову, огляделся во тьме – глаза, как у совы. Лабиринт почти сразу поглотил полный боли и безнадежности крик, но волоски на руках и теле странника продолжали торчать.

Кан замер, прислушался – услышал только свое тяжелое дыхание.

Показалось? Или это отголосок того дня, когда он сам стал странником?

Прощальный крик матери странник

не забудет никогда. Этот крик – последнее, что является в минуту смерти.

Кан прикрыл глаза. Перед внутренним взором вспыхнуло солнце, осветив высокие отвесные стены лабиринта, поросшие мхом и редкими веточками. Он еще совсем юнец. Он идет, обливаясь слезами, не разбирая пути, тянет за собой свою ношу. Он прошел первую развилку не глядя, как велят законы странников, чтобы не вернуться назад. Кан ушел тихо, когда только рассвело, а мать спала у костровища. Он еще не догадывался, что ждет его минуту спустя, не мог подумать, насколько тяжело будет слышать ее прощальный крик.

В тот день Кан стал взрослым. Он не повернул назад. Его ноги закаменели, когда он услышал мать. Она кричала так же протяжно, безнадежно. В ее голосе была бездна отчаяния.

Может все-таки показалось?

Кан положил голову на свернутый походный плащ, вздохнул. В эту ночь он больше не уснет.

Он взглянул на небо, по которому медленно ползли души предков. Они слабо горели на бархатном черном сукне. Небо в лабиринте было узким и длинным. В стороне, уже не первый раз за ночь, показалась Тропа Богов – белая, светящаяся ярче Луны лента. Черная земля под ногами и на стенах стала светлее. На ней потемнели тени кустов и комьев земли, поросших травой, что свалились сверху.

До чуткого слуха Кана донесся приглушенный хруст. Сухой прошлогодний лист треснул под лапой какого-то зверя.

Странник медленно положил мозолистую ладонь на рукоять ножа. Вытащил его.

В свете Тропы шевельнулась тень, блеснули желтые глаза. Кан услышал тихий, рокочущий, едва различимый рык – зверь отступал, а значит, он уже встречался со странником и не готов был рисковать жизнью снова.

– Спасибо, мама, – прошептал Кан, спустя несколько минут.

Этой ночью он не сомкнул глаз.

Кан собрался в путь, когда потухли первые звезды, а небо начало светлеть.

Он не торопясь упаковал походный скарб, надел проеденные сотнями километров пути кожаные сапоги, накинул плащ (такой же потрепанный и рваный), уложил вещи в передний отсек ноши, поправил бурые, закостеневшие от солнца лямки на плечах и двинулся в путь.

Кан передвигался медленно, но не сбиваясь с ритма. Шаги выбивали пыль из сухой, по-утреннему прохладной почвы. Небо из серо-голубого превращалось в синее. Его согревали первые лучи солнца.

Жесткие лямки поскрипывали при каждом шаге, тянулись к причудливой низенькой повозке на четырех колесах, которую странники называли ношей. И чем дольше странствовал

Кан, тем больше становилась его повозка. Ноша доходила ему до пояса. В нее были аккуратно уложены десятки, если не сотни вещей, найденных в лабиринте. Они придавали конструкции необычный вид, поднимались почти до груди Кана (а он, надо заметить, был далеко не маленьким человеком). Поверх он набросил трухлявый полог, почти истлевший на солнце и заканчивающийся по бокам и сзади неровными лоскутами ткани. Ветер хватался за них, заставлял плясать и выкручиваться, иногда отрывал клочки и уносил в вышину.

Колеса ноши погромыхивали на мелких камнях и неровностях, поклажа вздрагивала и тихо звякала. Когда солнце поднялось выше, стало тепло. Кан остановился, снял походный плащ, свернул его, обвязал вокруг пояса и пошел дальше. Он почти не поднимал глаза, взгляд упирался в две бороздки – колеи, оставленные ношами других странников, прошедших здесь до него. Только когда доносился шум ветра в листве кустарника, росшего на стенах лабиринта, или взлетали стайки птиц, Кан отвлекался, рассеянно смотрел в их сторону и снова опускал взгляд.

Кан родился и вырос в лабиринте – бесконечном каньоне, расходившемся сотнями, тысячами ущелий-рукавов, соединенных друг с другом. Стены лабиринта были высокими, отвесными. Местами они были песчаными и глинистыми, местами – каменистыми, а местами и зелеными от растительности. Они, словно древние наблюдатели, безмолвно следили за странниками, гадали, куда те бредут и зачем. Его мама говорила, что лабиринт покрывает всю Землю без остатка. Она была странницей, но не верила в то, во что верили другие – что из лабиринта есть выход, и однажды, один из странников найдет его, выведет остальных и, наконец, странствия целого народа закончатся.

Ноша вздрогнула особенно сильно, когда Кан, задумавшись, наехал на камень. Лямки больно дернули его назад. Повозка становилась тяжелее день ото дня. Если Кан не раздобудет легкого воздуха для нее, его странствие может закончится намного раньше.

К полудню стены лабиринта изменились. Ущелье сузилось, угрожающе нависло над странником. У земли его будто стесали огромной лопатой, а верхний край напоминал мост, разрушенный посередине. Он бросал тень на дорогу внизу.

Сверху свисали тонкие плети растений, которые Кан задевал головой. Они падали на шею, гладили его загрубевшую кожу, словно путаны, завлекающие очередного любовника. В листве жужжали мухи, жуки и пчелы. Иногда пикировала ласточка или скворец, хватая насекомое и уносясь прочь. Кан не хотел здесь останавливаться, он не любил истончившиеся, нависающие края стен, ему не нравились тянущиеся к нему плети растений, но он устал и хотел есть.

Не снимая лямок, Кан устроился на привал. Достал копченое мясо, воду, мешочек с сушеными листьями малины и смородины, закопченный котелок и немного хвороста. Развел огонь, вскипятил воду и приготовил чай.