Путь качка
Шрифт:
— Да, я не хочу, чтобы кто-нибудь вошел, пока мы пытаемся, ну, знаешь, спать.
Она говорит с сарказмом? Не могу сказать.
Прохожу несколько шагов к своему комоду, открываю его. Нужна ли мне футболка? Или мне просто лечь спать без неё сегодня? Ребенок во мне испытывает искушение написать Родриго и спросить, но он бы просто поржал надо мной.
Тянусь к краю футболки и задираю ее вверх по туловищу. Складываю ее в аккуратный квадрат. Кладу на комод.
Теперь штаны. Снимать или нет?
Под спортивными
Мой желудок скручивается в узел, усиливая нерешительность, неуверенность, смущение и сожаление, из-за которых меня вот-вот стошнит прямо на пол моей спальни.
Если я не вытащу голову из задницы и не войду в игру, я буду сниматься в продолжении «40-летней девственник».
Мои пальцы цепляются за внутреннюю часть брюк и толкают.
Вдыхаю, когда они цепляют кончик моего члена, точно так же, как у меня перехватило дыхание, когда Чарли стягивала их раньше.
Предвкушение заставляет мое сердце трепетать, а член напрягаться.
Штаны я тоже складываю в аккуратный квадрат и кладу поверх футболки. Потом носки.
Оставляю стопку одежды и поворачиваюсь, оглядывая комнату, как тигр, загнанный в угол и ищущий путь к отступлению. Контролирую черты своего лица. Последнее, что ей нужно видеть — это мою панику.
Я знаю, что у меня отличное тело. Это часть моей работы как спортсмена — быть в отличной физической форме. А вот над моим психическим здравомыслием не помешало бы немного поработать.
Чарли мило улыбается.
— Хороший выбор. Я бы тоже не хотела спать в штанах. — Она усмехается, когда я подхожу к ближайшей к двери стороне кровати, откидываю одеяло и проскальзываю внутрь.
Я натянуто улыбаюсь ей, к горлу подступает тошнота.
— Ты в порядке, Джексон? Выглядишь немного… — Она наклоняет голову, изучая меня, и садится, чтобы лучше рассмотреть мое лицо. — Больным.
На ней определенно только кружевной лифчик.
— Я в порядке.
Я не могу сказать ей, что никогда так не нервничал — она подумает, что я неженка, а не тот сильный парень, который ей нравится.
— Хм. Я так не думаю, но не собираюсь совать нос не в свое дело. — Она плюхается обратно, голова ударяется о подушку, волосы рассыпаются веером по темно-синей наволочке. Она выглядит как гребаный ангел.
Красивый. Безмятежный.
Чистый.
— Я могу уйти, если хочешь, — ее голос нежный и искренний.
— Я не хочу, чтобы ты уходила, — мой голос срывается, но мне удается произнести эти слова. Если она прикоснется ко мне прямо сейчас, я, вероятно, свалюсь с гребаной кровати и опозорюсь еще больше, чем сегодня вечером.
Пытаюсь расслабиться. Как-то.
Со своей стороны, Чарли молчит, перекатывается на бок и смотрит на меня, пока я пытаюсь устроиться поудобнее. Она подпирает рукой подбородок — так же, как
Улыбается.
Затем:
— Каково это — быть на поле, когда за тобой наблюдает так много людей?
— Это… — Я не знаю, как ей это описать.
Меня не в первый раз об этом спрашивают, но это впервые, когда я пытаюсь глубоко копнуть в поисках реального ответа. Обычно я даю общий ответ — неописуемо, безумно, громко — но поскольку Чарли искренне любопытно, я вкладываю в свой ответ реальную мысль.
— Это действует на нервы, но также и один из лучших приливов адреналина, которые можно испытать. Давление, когда все смотрят на тебя в течение всей игры — это то, чего ты не сможешь… ты просто не можешь повторить это. Если совершишь ошибку, все узнают, что это был ты, и будут освистывать тебя, но, если сыграешь захватывающую игру, все будут аплодировать. Тебе. Значит это может быть своего рода ужасающий опыт. Или может быть одно из величайших чувств на свете. — Я понижаю голос, размышляя вслух. — Когда ты слышишь, как толпа разом кричит «ура», у тебя мурашки бегут по всему телу.
Чарли позволяет моей последней строке задержаться, прежде чем сказать:
— Вау. Я даже представить себе не могу, каково это.
Это испытают не многие люди. Я один из немногих счастливчиков, которым удается узнать, каково это. Один их тех людей, которые играют на чертовом стадионе. Сюрреалистично.
Никогда не надоест. Ты никогда не оправишься от этого.
Голубые глаза Чарли сияют и полны удивления, когда она смотрит на меня.
— Когда-нибудь было так, что тебе не хотелось туда идти?
Я стараюсь не пялиться на ее декольте, но это почти невозможно. У нее отличная грудь, полная и сейчас приподнята из-за того, что девушка лежит на боку.
— Эм. — Я отрываю взгляд от ее сисек. — Нет. Но было несколько раз, когда я болел, и, вероятно, мне следовало остаться в постели.
— И что случилось? Что ты делаешь, когда болеешь?
— Ничего. Играю через боль. — Это то, что ты делаешь, когда это твоя работа, и у есть стипендии, агенты и люди, которые от тебя зависят.
Это как раз то, что ты делаешь. Ты выходишь на поле, хочешь ты этого или нет. Неважно, болен ты или нет.
Ты просто делаешь это.
«Смирись с этим, Джей-Джей», — кричал папа со стороны. — «Если тебя сейчас вырвет, сделай это в конечной зоне».
Мне никогда не разрешалось болеть дома в постели.
— Не думаю, что смогла бы это сделать. Я слабачка. Например, одни только спазмы во время месячных превращают меня в самого плаксивого ребенка. Я ни за что не смогла бы выйти на поле, если бы чувствовала себя плохо.
— Ты бы сделала это. Поверь мне.
— М-м-м, не уверена. Ты сложен из более прочного материала, чем я.