Путь к Софии

Дичев Стефан

Как бы Радой ни старался повертывать то так, то эдак последние события, как бы ни пытался их объяснить, он не мог забыть, когда начались аресты в городе и что им предшествовало. Он никогда не упоминал об этом, — сказать — означало бы признать, а он не хотел признаваться в этом даже самому себе. И он держался так, словно бы ничего не произошло. Когда речь заходила об арестах, Радой ругал турок за бесчинства так, как раньше никогда не позволял себе этого. Он ругал их не только при домашних, но и при родственниках, в чаршии. Он на самом деле жалел арестованных, говорил, что раз такое началось,

то, может, и его самого в одну из ночей упрячут в Черную мечеть. Но и этими словами он опять-таки хотел заглушить чувство стыда — ведь его сын продолжал якшаться с англичанином, и Радой отлично знал, что никакая опасность не грозит ни ему, ни его семье.

На следующий день после поджога мечети в Карагезе Филипп — он с утра уже успел забежать в кофейню хаджи Данчо и узнать последние новости — вернулся домой торжествующий и злорадный.

— Куда ты запропастился! — накинулся на него отец. — Не дождусь тебя никак, отлучиться нельзя!

Они уговорились, что в доме должен обязательно оставаться кто-нибудь из них сторожить Неду. Консул каждый день либо приезжал сам, либо присылал кого-нибудь осведомиться о здоровье невесты, и они боялись оставлять Неду с ним одну.

— Где она? — спросил Филипп.

Как раз в эту минуту Неда, выйдя из своей комнаты, быстро прошла мимо них в залу. Она очень осунулась, похудела, стала как-то выше. Прекрасные пастельные краски на ее лице поблекли, и если кто-либо, подобно ее жениху, не знал действительных причин этого, он и в самом деле мог счесть ее больной.

— Постойте, постойте! Вы услышите очень важную для вас новость, сударыня! — насмешливо крикнул ей Филипп.

Неда не обернулась. Она вошла в залу и, остановившись у фисгармонии, принялась машинально листать ноты.

— Прошлой ночью был пожар. Выяснилось, что это дело рук твоего красавца! А сегодня утром, знаешь, отчего били в барабан? Объявили награду за его голову!

— Но ты ведь уже получил награду! — обернувшись, бросила ему Неда.

Он весь задрожал от ярости. Она не имела доказательств, она же не видела, когда он вышел среди ночи.

— Дрянь! Ты меня ничем не можешь уколоть...

— Не могу, — согласилась она.

— Хватит, — процедил сквозь зубы отец. — Заварили кашу...

Она только сжала губы.

Боже мой, значит, он в Софии! Он находится в смертельной опасности... Объявлена награда тому, кто его предаст. Его убьют! Ведь награда теперь каждого может соблазнить... Ему надо бежать, как можно скорее! Как можно скорее и как можно дальше... Но пока она лихорадочно повторяла про себя, что Андреа надо бежать подальше от Софии, она в то же время думала, что он тут, где-то совсем близко, что он остался в городе только потому, что не может, не хочет быть вдали от нее. Пускай меня бьют, пускай, пускай! И с каким-то самоотречением, даже с наслаждением хотелось ей самой страдать и мучиться, потому что, казалось ей, только это сделает ее достойной любви. Но не любви вообще, не той, которая бывает в книгах, а его любви.

— Есть ли у тебя еще что мне сообщить? — зло спросила она Филиппа, прервав отца, и это было сделано столь пренебрежительно, что Радой от растерянности просто онемел.

— Еще кого-то арестовали?

Еще кого-то повесили?

— Не беспокойся, я тебе скажу, когда его поведут на виселицу!

— Я не беспокоюсь.

— Сумасшедшие! Вы оба спятили?! — взревел Радой. — Нам самим бы голову сносить! А они, в такие времена...

— Нам ничто не угрожает, — скривив в гордой усмешке побелевшие губы, сказала Неда.

Радой выругался и, прорычав на ходу: «От детей радости не жди!» — выскочил из залы, грохнув что есть силы дверью.

Брат и сестра остались одни. Оба молчали, избегали глядеть друг на друга, но продолжали оставаться вместе, и каждый старался найти себе какое-нибудь занятие. Наконец Филипп заговорил:

— Ты меня знаешь, я придерживаюсь либеральных взглядов, я против насилия, — начал он, но легкий стук в дверь прервал его.

— Входи! — крикнул он, но тут же сообразил, что дед или Тодорана не стучались бы, и, поняв, кто это мог быть, он сразу же изменившимся, выжидательным тоном сказал по-французски:

— Войдите!..

Дверь отворилась. На пороге стояла Маргарет. Когда она вышла из полумрака коридора, ее буйные рыжие волосы вспыхнули ярким пламенем.

— Могу ли я попросить вас об одной услуге, Филипп?

Он просиял.

— И вы еще спрашиваете! Я целиком в вашем распоряжении, Маргарет!

— Мой секретарь только что узнал... Короче, мне хотелось, чтоб вы меня сопровождали, — добавила она. — Вы мне очень нужны!

— Сию же минуту?

— Да. Но, может быть, вы заняты?

— Нет, нет...

Он последовал за нею, обнадеженный и взволнованный. Но, затворяя за собой дверь залы, он вдруг вспомнил, что должен сторожить сестру, и, обернувшись, сказал ей по-болгарски:

— Я велю Тодоране сказать твоему жениху еще у ворот, что ты спишь... Если чего натворишь, тебе несдобровать...

Неда молча ждала, пока он закроет дверь, и только тогда опустилась на табурет перед фисгармонией. Держат взаперти. Предупреждают, стерегут, запугивают. Душу наизнанку выворачивают. И кто? Самые близкие ей люди. А может быть, они стали ей самыми далекими? Она уже не слушала их предупреждений, но до каких пор может так продолжаться? Не раз принималась она за письмо жениху — и все никак не могла закончить. Сперва она испытывала стыд за это письмо, ей казалось, что она совершает что-то бесчестное: лучше уж страдать самой, чем оскорблять другого. Но с тех пор, как ее домашние стали ссылаться в своих попреках и угрозах на Леге и он стал помехой для ее любви, она незаметно для самой себя ожесточилась и против него. Неужели он не чувствует, не понимает, спрашивала она себя. В самом ли деле не догадывается или просто притворяется?

Иногда Неда принималась мысленно развенчивать те его несомненные достоинства, которые еще месяц назад так сильно ее привлекли. Действительно ли он справедлив? Так ли уж он благороден? И умен?.. Она старалась найти и находила случаи, когда он противоречил себе, когда предпочитал компромиссы или же не знал, что ответить на ее вопросы, припоминала его суждения, приводившие ее когда-то в восхищение, — теперь они казались ей банальными, скучными, точно такими же, какие мог бы высказать любой другой человек его среды.