Путь, исполненный отваги
Шрифт:
Алексей Михайлович кое-что знал. Но за десять лет не проговорился ни разу. Как-то спустя неделю после исчезновения сына его посетил здоровенный мужик, назвавшийся Семеном. Сильно не вдаваясь в подробности, он объяснил обеспокоенному отцу, что его сын привлечен для участия в засекреченном проекте. Он даже назвал приблизительную дату появления Ростислава. Но все равно в деле многое было неясным: какие засекреченные проекты, когда у молодого независимого государства бюджет трещит по всем швам; кто такой этот Семен? Для успокоения он показал Алексею Михайловичу солидные
Поэтому отец не мог дождаться того времени, когда они уединятся в кабинете для беседы. Ростислав тоже ждал этого момента, а также он очень хотел побыстрее встретиться с Полиной. Ироничные слова Маши заронили в его душу семена сомнений и тревоги. Похоже, внутри семьи имеются серьезные проблемы. Неспроста отец выглядит таким усталым, что ему можно дать и все семьдесят. Единственное, что пока ему было непонятно, – куда девать на время «аудиенции» Софью.
Но неожиданно проблема разрешилась: взглянув в очередной раз на царицу, он обнаружил, что та уже клюет носом. Утомленная переносами и переездами, Софья Алексеевна попросту жутко хотела спать.
К счастью, с земной сантехникой она была знакома по недавнему недельному пребыванию в Неверхаусе, поэтому процедура отхода ко сну заняла минимум времени. Уложив женщину спать, Маша сказала, что пойдет на кухню варить особый кофе по-турецки, к которому Алексей Михайлович привык за два года пребывания в Анкаре. С девяносто восьмого по двухтысячный год он был там в командировке по обмену опытом.
Близняшки умчались на дискотеку, предварительно выторговав у вновь обретенного братца полдня завтрашнего времени. Как только за ними затворилась дверь, отец спросил Ростислава:
– Ну что, прохвессор, уделите биологическому отцу время сейчас или нам будет разумнее пообщаться после?
– Знаешь, что, батя? – многозначительно произнес сын.
– Что?
– Не выпендривайся, вот что! Пойдем к тебе, тыщу лет не был в твоем кабинете!
Отец хмыкнул, но послушно направился в конец коридора, шурша по паркету мягкими тапочками. Дверь в его кабинет неожиданно оказалась металлической. В ответ на недоуменный взгляд Ростислава, пояснил:
– В соответствии с новой статьей Уголовного кодекса. Халатность при обращении с документами, имеющими возможность причинить прямой, а также косвенный вред при попадании в руки «супостата». Деревянная дверь – это халатность. Окно без решеток – тоже халатность.
– Батя, так ведь специалисту, что деревянную дверь отворить, что железную – раз плюнуть.
– Железная дверь – это уже не халатность.. Это значит, что я все предусмотрел в соответствии с инструкцией. А если открыли железную дверь, то тут вина составляющих инструкцию.
Отец сел в свой излюбленный стул с подлокотниками, а Ростислав расположился напротив – в кресле. Сын щелкнул пальцами.
– А их в чем вина, хотел бы я знать?
Отец неопределенно пожал плечами.
– Наверное, в том, что не все предусмотрели. Ладно, эта дверь
– Там по сценарию должно звучать «старушка», – заметила Маша, выставляя на стол чашки, кофейник, сливочник и сахарницу.
– Ну, на старушку ты еще не тянешь! – улыбнулся ей Ростислав. – Максимум на тетеньку.
– Ага, – согласилась мачеха, – какая бабка без внуков? Не желают мои девки замуж, западный образ жизни ведут, понимаешь. Ладно, пошла я, если нужна буду – кликните.
Дверь за Машей затворилась почти бесшумно.
– Каучуковые прокладки, – пояснил Алексей Михайлович, – без них звук, как у автоматного затвора. Бери кофе, и только скажи, что не нравится. Буду личным врагом.
Ростислав послушно налил из кофейника почти полную чашечку (граммов сто двадцать от силы) густого, точно патока, кофе. Не будучи сколь-нибудь опытным ценителем, он отхлебнул пару глотков и прислушался к вкусовым рецепторам.
– Даже и не пытайся оценить, – предупредил отец, – нёбо пока еще не привыкло. Зато через месяц ты точно не сможешь пить растворимую бурду! Правда, каждый день нужно кофейничать... Эх, лопни моя селезенка! Давай по грамульке коньячку, сынок, тяпнем! Много уже не могу, а грамм пятьдесят приму.
Он достал из шкафа небольшую бутылочку грамм на триста и два коньячных наперстка. Свинтив крышку, осторожно налил рюмочки. Подал Ростиславу его порцию со словами:
– Ну, сынок, за твою молодость! Ты думаешь, я не заметил, что ты ни капельки не изменился? Давай!
Каманин-младший выдул одним махом коньяк и осторожно поставил рюмку, которая в его руке была совершенно незаметна.
– А с чего мне меняться, – сказал он, подождав, пока отец выпьет, – когда я лишь месяц назад с вами расстался. «Мерседес» хоть забрали?
– На металлоломе давно «мерседес», – ответил отец, – у меня нынче «пассат». Повтори-ка еще разок, когда ты с нами расстался?
– Ну, от силы недель шесть прошло, – заерзал Ростислав, – нет, я, конечно, понимаю, что для вас прошло двенадцать лет. Сильно изменилась страна?
Старый профессор добавил в кофе сливки, перемешал его ложечкой, отпил полчашки, точно там был не кофе, а какое-нибудь лекарство. Глянул на молодого, который меж тем был старше.
– Страна, пожалуй, изменилась мало. Разве что крепче на ногах стоять стала. Нет, сынок, дело не в стране.
– Если не в стране, тогда в чем? – спросил сын, допив чашку.
– Наливай еще. Нет, дело не в стране. Дело в людях. Вернее, в людишках...
– Что, неужели настолько изменился народ? – рискнул предположить парень.
– Нет! – неожиданно рявкнул Алексей Михайлович. – Люди не изменились. Те же сволочи, что и в конце шестидесятых, семидесятых, восьмидесятых и прочих, которые я видел! Вот где я их видел!
Старый профессор развернул на ладошке незнакомую Ростиславу конструкцию из одиноко торчащего среднего пальца. Затем опять наполнил рюмашки. Выпив свою на этот раз не смакуя, он продолжал: