Путь Грифона
Шрифт:
Суровцев понял, что не столь и бредовым оказалось его предположение о том, что если среди немецкого генералитета есть англоманы, то неминуемо возникнет заговор против Гитлера. То, что Райнер не стал даже оспаривать его слова, говорило о многом… Об очень многом и сверхважном…
– Потом, пора бы и вам лично испытать, что такое кинжал или пуля в спину. Впечатления, уверяю вас, потрясающие, – продолжал закреплять свой успех Сергей Георгиевич.
– Вы мне угрожаете? – побледнев, спросил англичанин вдруг с прорвавшимся сильным английским акцентом.
– Безусловно.
– Что это? – негромко спросил Райнер.
– В таёжной реке ловится небольшого размера колючая и скользкая одновременно рыбка ёрш и живая забивается в задний проход преступнику, – быстро сказал Суровцев и замолчал, предоставляя собеседнику самому додумывать последствия такой изощренной народной казни за изнасилование, а также за некоторые виды краж, грозившие первым переселенцам в Сибирь голодной смертью.
Было не понятно, что произвело на иностранца более ужасное впечатление – неожиданная осведомлённость русского о подготовке покушения на Гитлера или же описание азиатской варварской казни. С большим трудом преодолев ужас, смешанный с брезгливостью, Райнер сумел взять себя в руки.
– Сами того не подозревая, вы упростили мне выполнение моей задачи. Я больше не представляю английскую разведку, – с видимым облегчением сказал англичанин.
– Освальд, не морочьте мне голову. Если вы намерены вести разговоры о тайных организациях масонского или партийного толка, я прерву нашу беседу, – не скрывая раздражения, заявил генерал.
– Я представляю людей, чьи интересы находятся выше интересов не только государств и тайных обществ. Людей, для которых даже деятельность разведок многих стран, как и правительства этих стран, всего лишь инструмент для воплощения собственных замыслов.
– Мы взрослые люди и знаем, что слова и обещания в нашем мире, вне своей общности, ничего не стоят, – устало произнёс Суровцев.
– Вы лишены своей общности. Вам же предлагают такую общность. По-своему, я вам даже завидую, – вернул он себе прекрасный русский без акцента. – Я только приблизился к кругу избранных, благодаря личным заслугам, и это стоило мне немалого труда и риска. Но я вряд ли займу более высокое положение, чем вы. Если я смог стать человеком состоятельным, то вы можете быть человеком и уважаемым, и очень, очень богатым. Даже иметь власть. Вам ничего сейчас не стоит оказать и самые значительные личные услуги и, в отличие от меня, внести значительный материальный взнос.
– Вы имеете в виду золото Колчака? – предположил Суровцев.
– Вы правильно меня поняли. Вы не можете не задумываться о своей дальнейшей судьбе на родине. Я предлагаю вам со временем достойно её покинуть.
А вот это было уже интересно и ново.
Суровцев со всей очевидностью понимал и то, что в англосаксонских мозгах Райнера, как и в мозгах людей, которых он сейчас представлял, просто не укладывается, как это возможно – иметь прямое отношение к огромному количеству золота и даже не попытаться его присвоить. И если совсем недавно его раздражала тупая самонадеянность немецких разведчиков, уверенных в его ненависти к родной земле, то теперь в неменьшей степени выводила из себя заумь иностранных заговорщиков, всерьёз считавших, что русский офицер и генерал, в силу невзгод и горестей, обрушившихся на его родину и на него лично, напрочь растерял все лучшие качества русского офицера.
– Мне нужно подумать, – дежурной фразой ответил он Райнеру.
– Я знал, что встречу в вашем лице разумного человека.
Не сказав больше ни слова, гость встал и отправился к выходу. «Вот уж действительно, – подумал Сергей Георгиевич, – ушёл по-английски».
Суровцев кивком головы подозвал Новотроицына. Тот с готовностью встал со своего места, охотно подошёл, присел на стул, который до него занимал англичанин. С собой Николай Павлович принёс рюмку коньяка.
– Ну что, делись театральными впечатлениями. Понравился тебе спектакль? Ты, кстати, узнал человека, с которым я только что разговаривал? – спросил Суровцев Новотроицына.
– Какого из них. Первого или второго?
– Первого.
– Да, – заметно волнуясь, ответил бывший полковник.
– Это теперь представитель английской судостроительной компании. Ты почему, кстати говоря, утаил от меня, что воевал в Испании?
– Меня и без того есть за что повесить, – буркнул Новотроицын.
– Как и меня, к слову сказать, – признался генерал, – но давай к делу… Я тебя слушаю.
– Сюда идти немец, по всему видать, испугался. Тебе всё равно велел отбазарить, что ты награждён рыцарским крестом. Я так понял, за Курск.
Неприлично громко Суровцев рассмеялся. Сам он даже не смог бы объяснить, что больше его рассмешило. То ли забавная в устах бывшего белогвардейского полковника уголовная лексика – следствие общения с «лихими», то ли известие о немецкой награде. Резко оборвал смех:
– Они что, серьёзно считают, что Георгиевский кавалер будет рад немецкой железке траурного вида? Скажи вашему ревизору, пусть лучше Демьянова наградят.
– Наградили. И его и меня тоже. Бронзовыми крестами.
– Тогда мои поздравления вам и мои извинения перед немецким начальством. Но ты всё же скажи ему, что, по моему мнению, вы большего заслуживаете. А если серьёзно, расскажи ему о встрече здесь с Серовым и английским дипломатом.