Путь Единорога
Шрифт:
– Зачем же умирать, Матвей Иванович, - мягко сказал Никич.
– Вы действительно выдающийся ученый, такими раз в сто лет рождаются. Вы нужны науке.
– Если блеск тысячи солнц разом вспыхнет на небе, человек станет Смертью, угрозой Земле, - процитировал Матвей, угрюмо глядя в глаза академику.
– Не надо исторических аналогий, они хромают. И Хиросима, и Чернобыль - вина людей, а не природы, не прогресса, не науки. А вы свое открытие отдаете в надежные руки. Я не о нас говорю, хотя и мы не безумцы. Я о нашем
– Нет, - твердо ответил Матвей.
– ...Он придет к нам, - сказал Никич, захлопнув дверцу автомобиля. Я уверен, он одумается и придет. Не сможет не прийти. Он сейчас не в себе из-за этой женщины, а потом успокоится, и ему понадобится дело. Он же молодой еще. И придет к нам.
– Неужели ждать?
– спросил Костя.
– Еще чего! Шума подымать не будем, я оформлю закрытую тему, под нее создадим спецлабораторию - и за дело. Подбирайте, братцы, людей. Лучших. Со всего Союза. Немедленно.
– А может, все-таки блеф?
– спросил Семен.
– Не исключено, - согласился академик.
– Но я этому мужику поверил...
– Уж очень он странный, прямо шизоид... Глаза ненормальные...
– А ты что хочешь!
– возмутился академик.
– Запомни этот день, Семен. Очень может статься, что ты первый раз в жизни говорил с гением. Через триста лет его именем, может быть, города называть будут, а ты хочешь, чтоб он был как все... Дудки, так не бывает!
Ночь - его время, и он вышел из дома, встал на дорожке, запрокинул голову и долго смотрел на ясное звездное небо. Вдыхал его, вбирал в себя. Силился найти тайные знаки, знамения, но не различал их. Он вдруг подумал, что это не настоящее небо, а только черный покров между ним и людьми. Но покров старый, в дырах, и сквозь них просвечивает настоящее небо, а люди называют эти дыры звездами.
И вновь, как когда-то, ощутил он приближение угрозы. Там, на западе, скопилась неясная вязкая масса - чернее ночи - и стремительно накатывала на него. Матвею захотелось сбежать, укрыться за двумя, тремя дверями, за надежными стенами дома... Спрятаться под одеяло - в детстве там не пугали никакие страхи, там была зона абсолютной безопасности. Но он остался и скоро ощутил, как незримо окружила его вязкая масса.
И дрогнула земля, и пронесся ветер, и на миг погасли звезды, и завыла собака, и властный, неумолимый голос спросил:
– Матвей Иванов Басманов?
– Да, - ответил Матвей на это ветхозаветное обращение, и страх отпустил его.
– По своей воле будешь мне отвечать?
– По своей воле, - твердо сказал Матвей.
– Как ты осмелился пойти против меня?
– Людей жалко стало.
– Виновен!
– грозно сказал Голос, и пронеслось вокруг, дробясь и рассыпаясь, как эхо: "Виновен! Виновен!"
– Куды ж виновен-то?
– неожиданно раздался шамкающий старушечий голосок.
– Нешто он кого обидел? Я вон помирала, так Матвей
Матвей узнал этот голос: покойница тетя Груня заступалась за него...
– Он мне, убогой, за сына был, а кто я ему - никто, считай. Он сам пострадавший, вот и к людям сочувствие имеет... Нету его вины!
– Знаешь ли ты, - продолжал неумолимый Голос, - что в этом мире положен предел человеку?
– Я в это не верил.
– И ты хотел переступить предел?
– Хотел.
– Виновен!
– прогремел Голос, и снова подхватило стоустое эхо: "Виновен! Виновен!"
Но сразу два знакомых голоса смешались в один:
– Он гений!
– кричал Ренат.
– Он гений!
– кричал Никич.
– Он выше других людей, он неподсуден!
– кричал Ренат.
– Для гения нет предела и нет вины!
– вторил ему Никич.
– Знаешь ли ты, - сказал Голос, - что в мире людям даны законы?
– Они мне не нравятся.
– Знаешь ли ты, что человек не может знать будущего?
– Твой мир несправедлив! Он страшен!
– закричал Матвей.
– Мой мир неизменен, - ответил Голос, и Матвею почудилась в нем усмешка.
– Нет!
– опять закричал он.
– Мы изменим его! Он будет, будет справедливым!
– Кто это "мы"?
– с презрением спросил Голос.
– Люди!
– Матвей охрип от крика.
– Люди? Ты пробовал изменить Закон, и что из этого вышло?
Матвей поник.
– Молчишь?
Он не смог ответить.
– Виновен! Виновен! Виновен!
– с нарастающей силой говорил Голос, и эхо вокруг зашумело, как буря. И вдруг сквозь гром и гул чисто пробился тоненький голос, и Матвей сжался.
– Не верь, мой дорогой, мой бирюк, не верь им. Я ни в чем не виню тебя, а значит, ты прав и ничего не бойся. Я всегда с тобой и люблю тебя...
В наступившей тишине он услышал еще один голос - дальний, улетающий.
– Не верь им, сынок, ты ни в чем не виновен...
Матвей ощутил, что вязкая темная масса исчезла, он стоял один под черным звездным небом. Ни звука, ни ветерка не было в зимнем этом мире...
И внезапно, словно властная рука сдернула черный ветхий покров, я за ним, над всей землей открылось настоящее небо, нестерпимо блистающее небо из одних звезд.
...И тогда он вскочил с топчана, будто его толкнули, и долго сидел, мотая гривастой головой, тер лицо руками. Он понял этот сон, легко раскодировал его: оправдания душа ищет, вины своей не приемлет. Ах, как не хочется быть виноватым, ах, как хочется быть чистым и святым, хочется оправдать и благословить себя, хочется, значит, бежать, искать академика, все открыть ему...
– Сволочь ты, Матвей Иванов Басманов, - сказал он себе и похромал на крыльцо.
Ночь и вправду была ясная и звездная, тихая ночь, благая.