Пустыня
Шрифт:
Людмила Николаевна в белом пуховом платке — ветрено — выгуливает рысь Нюру у подъезда.
— Ой, впервые за столько дней наконец вижу свою соседку! Ай, да ты ещё похудела…
Ничего себе. Как — похудела? Я тут отдыхаю и постоянно что-то жую. И пишу ещё. Видно, внутренняя работа поглощает все отбивные, которые я сжевала в прибрежных кафе.
— А ты… — она смотрит пристально мне в лицо, — Валентина Зуева?
— Ну да…
Вроде ж представлялась.
— А мы тут статью в газете прочитали… Анатолий Петрович
Людмила Николаевна и рысь Нюра с чувством выполненного долга скрываются за дверями.
Сюда доходят те газеты? «Умная девочка»… Я усмехаюсь. Мне горько.
Снова, как нож к горлу, подступает вечер, и томительное беспокойство чёрной змейкой вьется вокруг. Что же мне делать? Что мне делать? Я так бы хотела вернуть его, но хорошо понимаю, насколько это невозможно, невозможной была сама наша любовь, возможными видятся только бесконечные ссоры — они зато возможны сверх всякой меры, не каждый человек реален так, как реальны скверные происшествия, мелкие стычки, гадкие слова, брошенные в лицо друг другу. За фасадом приличных семей часто скрывается не бог весть что.
У нас тоже был свой фасад. Дмитрий был хорош собой, плечист, осанист, высок.
— Сантиметров сто девяносто? — уточнил как-то случайный любопытствующий, получив примерно такой краткий список качеств.
Я кивнула: сто девяносто, рассмешило преувеличение роста, оно как бы служило знаком того, как высоко оценивают меня, полагая, что рядом может быть мужчина не ниже ста девяноста сантиметров. Хотя в Дмитрии едва было сто восемьдесят, но он был хорошо сложен и оттого казался выше.
Ближе к вечеру в Москве всегда испытываю желание сделать что-нибудь. Кому-нибудь позвонить.
Теперь мне уже не известен номер его нынешнего телефона.
Может, и к лучшему, не приходится хватать себя за руку и подсекать на полпути к аппарату. Хотя просто нет возможности проверить, порывалась бы позвонить или нет. Может быть, гудит тяга избавиться от одиночества, а не желание что-либо вернуть?
Разбирала свои старые файлы и наткнулась вот на такой — он будет завершающим паззликом моей коллекции. Ещё одним пришпиленным насекомым в гербарии жуков.
«С меня хватит! Больше не могу.
Мой муж нечеловечески хорош собой, умен, талантлив. Когда в первый раз я была с ним в кафе, он с умилением наблюдал, как я ем суп. Долгое время я не позволяла себе есть в присутствии молодых людей. И чем больше нравился парень, тем скованнее была. Я поступала как анорексичка. Даже если чувствовала пароксизм голода, никто не мог меня заставить проглотить кусочек чего-нибудь, что не было бы сладким и не могло сойти просто за десерт, за утоление досужего аппетита. Один из знакомых даже, поглядев, как давлюсь сигаретным дымом на пустой желудок и уверяю, что совсем не хочется есть, отказываюсь отведать даже дыню, выразил сочувствие. Приговорил: «У тебя проблемы с едой».
Да, у
Подруги — другое. Но, во-первых, я не чувствовала себя ничем обязанной подругам, с которыми ела вместе. Меня не беспокоила толщина их кошельков, потому что платила за себя сама. Не рискуя поставить человека в неловкое положение: закажешь, что понравится, например, лозанью и черепаший суп, а у него хватит только на макароны и черепашьи коготки.
Так вот, я ела суп чуть ли не впервые в присутствии постороннего мужчины. И он ласково, как родная бабушка, глядел на меня. Радовался: у девочки хороший аппетитик.
Через месяц после того, как мы стали вместе жить, он деликатно указал мне на ошибку: «Не хлюпай, пожалуйста, когда ешь жидкое». Я смутилась, кивнула и постаралась отныне есть как можно бесшумнее.
Через два месяца он звякнул ложкой о тарелку и сказал построже: «Я же просил тебя. Не хлюпай».
У моего мужа ангельское терпение. Было.
Я немного огорчилась, что так огорчаю своего ангельского мужа. И во второй раз приняла решение отныне есть как можно тише. Ложка плывет по воздуху бесшумно, ничто не мешает супу так же бесшумно вылиться в рот.
Ещё через неделю он постучал пальцем по столу и настоятельно попросил. Даже потребовал. Он сказал укоризненно: «Ну!» И добавил: «Сколько можно?» Но так как я помнила о своем намерении есть, производя не больше шуму, чем пушинка, летящая в потоке сквозняка, и искренне полагала (заблуждалась, конечно), что именно так и поступаю, я обиделась. Он прав. Так действительно больше нельзя.
Итак, с меня хватит. Довольно! Свободу попугаям! И кроликам! Отныне никто не помешает мне есть, как свинье, чавкая, причмокивая, хлюпая, разбрызгивая суп во все стороны из моей одинокой лохани, так, чтобы брызги попадали на скатерть, и на пол, и даже, возможно, долетали до кухонной мойки».
Умозрительно смешно, да. Боже. Я ещё пыталась справиться так, чтобы ничто не сломалось. Опосредовать опыт. Написать роман. В весёлом духе. Карикатурный. Файлик и должен был стать началом.
По окончанию листопада бродила в вечернем парке «Дубки». Хотелось говорить — сказать всё. Чтобы не пугать прохожих, достала мёртвую трубку сотового и стала рассказывать ей — и про то, как я бродила в тумане парка четыре года назад, и что от сырого запаха древесных грибов кружится голова, и нынче холодно, а скоро совсем похолодает…
Раньше рядом бежала весёлая рыжая собака со смешным, несолидным для боксёра именем Бакс.
Собака умерла. Трубка отвечала надменной, абсолютной пустотой. Пустотой, в которой таилось чьё-то враждебное присутствие, и жутковато приникать к ней живым мерзнущим ухом.