Пустыня
Шрифт:
На стойке бара, как специально для меня положили, валялся глянцевый журнал. Я стала перелистывать лопасти, воспаленное сознание вылавливало: «Разведитесь с ним сейчас, потому что иначе вся ваша жизнь превратится в один большой разводняк».
На страничке с пояснениями к новым вошедшим в наше бытование понятиям, между метросексуалом, вторичной девственностью и привередами-одиночками натыкаюсь на закусочный брак. «Первый, пробный брак, во время которого супруги успевают примерить на себя семейную
Окликнули. Лена. Взгромождается на освободившееся от Лжекоровкина место. Ор о тишине уже как-то сам собой рассосался и желающие умничать стали перемещаться на второй этаж, смотреть тематический видеофильм. Вероятно, пялиться на пустой экран.
Я, может, впервые присмотрелась к Лене. Здесь, в новой обстановке, было явно, что у неё яркие, словно подзелененные контактными линзами, глаза, ровные зубки и между ними мелькающий, чуть ближе к губам, чем нужно, дразнящий розовый кончик язычка. Тонкие, словно пунктиром прочерченные пером морщинки, витые волосы, оживленные «перьями», высветленными прядями, частью в рыжизну. Красная кофточка с глубоким, как философское обобщение, вырезом, и поверх накинутое что-то небрежно джинсовое. Вечная девочка в свои тридцать с хвостиком.
Лена всегда была особым камешком в калейдоскопе.
Нет, сперва показалась чуть неприметнее, чем прочие, в непритязательном костюмчике, под водолазку, аккуратной стрижкой «каре». Почему-то после первой встречи Лена начала писать мне длинные сбивчивые письма неразборчивым почерком, выцветающими чернилами, где сравнивала волосы с бусами и обещала подарить нитку нешлифованного янтаря — надеюсь, она и сама не помнит, что там корябала. Можно предположить, я ей нравилась. Но скорее тут было дело в справедливом представлении Леночки о себе как об утонченной, артистической, экстравагантной натуре, каковое представление требовало от неё в известной мере необычных, странных, местами даже в меру безумных поступков.
Лена была завсегдатайшей «Ротонды».
Ну и покорить, занять её воображение могли тоже исключительно необычные мужчины, а на худой конец — обычные, но девушки. Тут появился какой-то Костик, и Лена переключилась.
Потом встретились, когда с Костиком Лена уже рассталась, и была по случаю лета в белых штанах, белой кофточке и с белым праздничным бумажным пакетом на двух чёрных ручках-верёвках, он трепыхался у неё на плече, замещая собой сумку, и походил на парус. Её цветущий вид вызвал во мне всплеск зависти, смешанной с восхищением. Ну почему я всё время невесть в чём? Зачем не в белом, отчего не с парусом за спиной?
У Леночки снова в тот раз обнаружилось неординарное переживание: любимый (байкер) разбился насмерть. Какой-то другой мужчина подхватил её «в никаком состоянии», заявив в первую минуту знакомства: «Ты выйдешь за меня замуж». Время шло, Лена так и не вышла замуж, но имела все основания собой гордиться. Снова всё оказывалось необычно, удивительно, подругам на изумление. Но слова и интонации, какими она рассказывала, никого не могли обмануть: каким-то образом становилось понятно, любовь к байкеру Леночка приписала себе уже постфактум, постфатум, обретая таким образом дополнительную трагедь.
— Я
Слушала Лену, тошнило от слов «мальчик» и «девочка» в подобном исполнении, но я любовалась ею, витыми волосами, ноготками — длинненькими, кривоватыми, как маленькие ятаганчики.
— А ты, я слышала, рассталась с мужем?
От кого ты могла слышать? Нет, я ещё не почувствовала всей печали ситуации. Не донесли вот так же психологически сочувствующие сотрудницы, приятельницы, соседки, знакомые. И, пожалуй, я на дешевую эмпатию больше не поведусь.
— Расстались, и я хорошо себя чувствую, — если и ложь, то не большая, чем Леночкина любовь к мотоциклисту.
— Конечно, у тебя теперь социальный статус выше, чем у меня.
— Да? И намного?
— Ты не зависишь ни от кого, очень хорошо, — медленно, раздумчиво произносит Лена. — У меня есть друг, он очень обеспеченный человек…
Приятно видеть, как она ловко возвращает потерянные исключительно в собственных глазах очки.
— Но я не беру у него денег.
— Вместе живете? — интересуюсь, в общем, просто так.
Рассматриваю фотографии в рамках над диваном. Фотографии так себе, нечего запомнить. Концептуальности им придаёт, видимо, то, что развешаны все до одной вверх ногами, впрочем, нет, одна повернута всего на девяносто градусов.
— Вместе, — подтверждает Лена. — Нет, всё в порядке, он приносит зарплату и кладёт её в стол, я даже знаю, где она лежит. Но до сих пор ни разу не было случая, чтобы взяла хоть пару бумажек. Ты же знаешь, я и сама неплохо зарабатываю…
Достойная уважения принципиальность.
— По магазинам вместе ходите? — всё равно спрашиваю, не могу себя, стерву, унять.
— По магазинам — вместе, — не сдается Лена. — Я всё покупаю, что нужно. А платит он.
И, не замечая предательское контрадицио ин объектум, Лена победно отпивает большой глоток пива.
…В мире очень много звуков, и истинная тишина в нём, пожалуй, музыка. И вот любимых арий, романсов мне, кажется, больше не слыхать. Словно остались в его части при разделе мира на двоих.
На днях играли на гитаре, и я заподозрила, что возвращается давно пройденное время персональных мантр собственного сочинения, распеваемых под бряцанье самого широко распространенного струнно-щипкового инструмента нашего времени. Даже достала мою красавицу, гитару-блондинку из брезентового чехла, и настроила. К счастью, не смогла вспомнить ни единого вместороманса, что певала всего-навсего два-три года назад, лишь пальцы не слишком забыли те расхожие положения, которые я умела им придавать.
Но и неумелые аккорды не избавили от ощущения пустоты, которую занимало нечто и которая теперь не то разрастается, не то я просто, исследуя её, убеждаюсь, что она больше, чем представлялась в начале. Как бы то ни было, больше ничего не будет. Ни вот этого:
Ты внимаешь, вниз склонив головку, Очи опустив, и тихо вздыхаешь. Ты не знаешь, как мгновенья эти Страшны для меня И полны значенья…Что я слушала, как прямое признание в любви. Ни: