Пусть умрет
Шрифт:
— Моргана?
— Мираж, Паша, мираж…
— А-а, Ну да… Что-то место незнакомое, – переживал, тоже вслух, Игнаточкин, – не было здесь такого.
— А это анклав смутного времени. Заброшен к нам, в суету современной жизни.
— Какой анклав, Александр Филиппович? Вы шутите!
— Ты прав, Паша, может быть это и есть сама жизнь. А та, другая, которую мы знаем, – не настоящая, выдуманная. Наподобие детской игры, где ходят по разноцветным кружкам с номерами, а тот, кто неудачно кости выбросит, попадает на опасный кружок, и его отбрасывает назад. Но заметил ли ты – как глубоко отбрасывает? В сторону от столбовой дороги цивилизации. Тупиковая это, должно быть, ветвь. Такого быть не должно.
—
— Да, есть, черт подери! Потрогать можно, прикоснуться, услышать смрадное дыхание. Меланома такая, черная, а внутри клетки ядовитые. Пока не сковырнешь – спят, окаянные. А если такое, не дай бог, случится, разбегутся по всему организму, отравят целиком без остатка, внедрятся в сердце, печень, легкие, мозг и душу – тогда избавления не жди.
Проломив кусты, тяжело дыша, они выкатились к старому двухэтажному, напоминающему школу, но мрачному, как тюрьма, зданию.
Мальчик уже там стоит – вполоборота. На здание показывает. Похож на Петра, перстом указующего в каком месте надобно окно в Европу прорубить.
– Пришли, – говорит.
— Не врешь? – спрашивают они хором.
— Не вру, здесь они обитают.
— Как зовут тебя, пацан?
Мальчик в их сторону повернулся и оба вздрогнули – такое у него лицо оказалось – старческое, морщинистое, с тонким крючковатым носом, черными глазами, такими черными, что и белков не различишь.
— Харон! – резанул по ушам скрипучий голос.
Потом шустро к ним, застывшим в ужасе, подскочил, ловко грязной рукой в рот влез к одному, затем к другому, и у каждого по серебряной монете оттуда выудил. Они и шевельнуться не успели...
Возможно, всё это им просто померещилось, но за что можно поручиться, так это за то, что пацан выклянчил еще полтинник – «за скорость» – и исчез, оставив их перед скошенным входом в подвал.
Над дверью гвоздем было нацарапано с ошибками, зато крупно – «Бамжи пидары».
Они взглянули вверх, в сумрачное по-таежному небо, выжимающее из себя, как из половой тряпки, противный мелкий дождик – такое низкое, что цеплялось за антенны на крыше. И нырнули в подвал.
Из щели неплотно прикрытой двери в чернильную темноту бетонного коридора выбивалось несколько лучей яркого света электрической природы. В тишину проникал хорошо поставленный голос:
— ...аключение, друзья, разрешите мне еще раз напомнить о том, что цель эволюции многим не вполне очевидна, ибо лежит не в материальной сфере, а, если позволите, в духовной... – голос сделал паузу, а потом продолжил: – И цель эта – суть преодоление заложенных в нас инстинктов, главные из которых биологи называют законом выживания вида и инстинктом самосохранения. Однако, друзья, есть оборотная сторона медали! Именно эти две штуковины ответственны за все пороки. Все грехи человеческие, осужденные в десяти заповедях одной из главных мировых религий… все отсюда: убийство, прелюбодеяние, воровство, зависть, ксенофобия – всё совершается из-за них. Вознестись выше этих страстей, научиться терпимости по отношению к ближнему, которым верховодят те же самые законы – сложнейшая задача! Но возьмите, к примеру, нас...
Дверь заскрежетала несмазанными петлями, голос споткнулся и замолчал...
Когда Максимов с Игнаточкиным выступили из темноты, они оказались в довольно большом подвальном помещении. Интерьер вполне можно было отнести к постмодернистскому индустриальному стилю. На это однозначно указывали: обилие расползшихся по стенам техногенным плющом трубопроводов с многочисленными кранами, из которых сочилась ядовитая на вид жидкость; слесарные верстаки с грудами гнутых железяк, арматуры, пучков грязной пакли, сгустков тавота, похожих на протухший джем; множество ведер с засохшей краской, кистей, доведенных до состояния окаменелостей, распиханных по углам жестяных банок с
Свет, как из вены, добывался из кабеля, проложенного по низкому потолку с помощью несанкционированного «слива» электричества посредством вживленных проводов. С их концов свисала тусклая лампочка.
Стены были оформлены буйными шедеврами в стиле спрей-арта.
Максимову вдруг вспомнился двоюродный дядя, художник. Прежде чем окончательно свихнуться по причине непрекращающихся всю жизнь занятий живописью, увлечения алкоголем, а также из-за естественного старения организма, он тоже начал расписывать стены своей хрущевки на Бульваре Карбышева подобной мешаниной из макарон по-флотски с метафизическим коктейлем, густо замешанным на кошмарах Босха, хичкоковских ужасах и обнаженной до анатомического неприличия натуре. С течением времени его творческая плодовитость возрастала в геометрической прогрессии и в конце концов приняла такие размеры, что когда стены в квартире были полностью израсходованы под «холст» и писать стало не на чем, он вышел из дверей в мир, то бишь на лестничную площадку, и продолжал творить там, отвоевывая все новые и новые пространства, а следом – на стенах дома, тротуаре, и если бы не карета скорой помощи, прибывшая по вызову какого-то сердобольного соседа и умчавшая его в «кащенку», он вне всякого сомнения завоевал бы под свои творения сначала все подходящие поверхности в городе, а там, кто знает, может быть и на всей планете.
Похоже, в подвале, куда они попали, творил один из собратьев несчастного дядюшки по кисти и палитре…
Было уютно. А уют, как известно, создают люди – прежде всего своим присутствием.
Люди здесь имелись – в количестве полудюжины, не менее. Вид у них был весьма живописный. Одежда их (по выражению то ли господина Лагерфельда то ли Мао Цзедуна – наша «вторая кожа») являла полное пренебрежение к соответствию стилей, сочетанию цветов, гендерной принадлежности.
Впрочем, чего там долго описывать, одно слово – алкаши. Но тот, кто внимательно следил за развитием событий, непременно отметил бы бесспорное сходство их с самыми первыми персонажами нашего повествования.
Центральное место в этой компании занимал человек, отрицать знакомство с которым было бы и вовсе нелепо, – его безошибочно выдавала одна уникальная черта. Ты угадал, читатель – нос! Названная часть лица была настолько выдающейся, что для составления фоторобота этого человека было бы достаточно описать только нос; все остальное вряд ли добавило к его портрету что-либо существенное.
После небольшой паузы, вызванной неожиданным появлением двух незнакомых, прилично одетых молодых мужчин, обладатель диковинного носа, не удостоив вновь прибывших даже мимолетным взглядом, промолвил:
— А к нам пожаловали гости, друзья... Гости, о которых я предупреждал и которых мы ждали. Никакое пересечение с внешним миром не проходит безнаказанно. Запомните, пожалуйста, этот постулат.
Услышав слово «постулат», Игнаточкин переглянулся с Максимовым так красноречиво, что последнему почудилось, что он даже покрутил пальцем у виска.
— Что ж, входите, коль пришли, присаживайтесь к столу, – пригласил их человек.
Друзья осмотрелись.
Столом назывался выпотрошенный корпус от старого, гигантского калибра, телевизора старинной марки. Убранство стола было скромным: полупустые консервные банки с ностальгическими шпротами, сайрой; толстенная шайба вареной колбасы со следами зверского укуса; краюха варварски изломанного подового каравая и три посиневших, по-видимому, от тяжелых условий подземелья, яйца «вкрутую» без скорлупы. Вот, пожалуй, и вся незатейливая снедь, которая предстала перед едва привыкшими к полумраку подвала глазами наших следопытов.