Пусть умрет
Шрифт:
Пронькин не переставал удивляться: как такой жизнелюб и бабник, каковым, известное дело, являлся Валентин Гаврилович Безбородько, мог выносить присутствие рядом с собой такой «красавицы».
Он вошел в огромный кабинет, напоминающий вагон электрички, из которого выломали все сиденья и заменили их чудовищно дорогой и не менее чудовищно безвкусной мебелью.
Генерал поднялся навстречу гостю. На его плечах благородным тусклым блеском отсвечивали рядком расположенные золотисто-платиновые звезды.
– Чё эт с тобой, Проньин? Неужто
– Хмм... – неопределенно поморщился Пронькин. Он никак не мог привыкнуть к тупому армейскому панибратству, но приходилось подыгрывать.
А генерал продолжал:
– Колись, Проньин! Точно, Машка! Вижу, что она – от меня не скроешь! – генерал радостно прихлопнул ладонями по бедрам, от чего сделался похожим на орангутанга. Потом вдруг, закручинившись, вздохнул: – Да ты не конфузься – Машка кого хошь напугает, их-хи-хи... Но не с лица воду пить, как в народе нашем говорят. А народ, он мудрый… Правильно?
– Да прав ты, прав, Гаврилыч...
– Ну вот и я о том же... Присаживайся, – он отодвинул стул от длинного стола и присел сам. – Знаешь Проньин, чему люди завидуют больше всего?
– Да многому...
– Не, ты мне скажи, – прогнусавил Безбородько неприятным голосом и, не дожидаясь ответа, объяснил сам: – думаешь, тачке крутой, да? Или бабкам? Или виллам твоим шикарным? Твоим успехам, да? Не-а! Люди, браток, больше всего успехам детей завидуют и красавице-любовнице рядом с тобой. Во как! А секретарша – кто? Правильно – любовница... Проньин, дорогой ты мой, кто Машку хоть раз увидит, у того зависть сама собой сразу и улетучится. Жалеть меня впору. Въехал теперь, почему у меня Машка секретарствует?
– Мудрый ты, Валентин Гаврилыч, – восхищенно протянул Пронькин.
– А як же, – перешел на «рiдну мову» генерал. – Коньяк будешь? Армянский... Черчилль уважал...
– С удовольствием, – соврал Пронькин.
– Ты, Проньин, с собой-то не равняй. Это вы, капиталисты гребаные, друг перед другом выеживаетесь – у чьей бабы ноги длиннее, сиськи больше да задница круглее. Вам можно. А я ведь всю жизнь на государевой службе спину гнул. Поди, забыл уже, как сам-то казенную лямку тянул.
– Нет, не забыл.
– Зависть, Проньин, оч-чень нехорошее чувство, – сипел между тем генерал, наливая двадцатилетней выдержки коньяк в водочные рюмки.
Завидовал генерал таким, как Проньин! Ничего не мог с собой поделать. Даром, что дослужился до четырех звездочек в ряд, даром, что занимал в текущий момент «хлебную» должность и мог торгануть, да и, чего там греха таить, только тем и занимался, что торговал всем, что плохо лежало в недрах необъятной армейской материальной части. В любой армии всегда найдется, что плохо лежит, если хозяин у армии никудышный, правда?
И все равно завидовал.
«Разве идет в какое-либо сравнение пусть самая-пресамая хлебная, но все равно казенная, должность с этими, бл..., капиталистами, – думал часто генерал, –
Оставалось только всякий раз успокаивать себя афористично-мстительным, гулаговским: «Ну, ничего – дело дойдет, нар на всех хватит». Тем самым не исключал наш военачальник возврат старых добрых времен, когда телефонный звонок был гораздо действеннее прикарманенных миллиардов. Мечтал и надеялся. Тем более, что веские основания для такой надежды имелись – эти богатые придурки, с упорством идиотов отказываются воспринимать всерьез, что в руководстве уже давно зреет недовольство чрезмерным разгулом демократии и капитализма».
Само собой разумеется, Пронькин, будучи не только образованным, но, что еще важнее – человеком умным, угадывал сокровенные мысли своего приятеля и предполагаемого партнера. Он понимал – бессмысленно ожидать что-либо человеческое от дремучей солдатни, которая к тому же хлещет коньяк из водочных рюмок. И таким вот доверяют оружие массового поражения! Но приходилось принимать это как неизбежные издержки переходного периода.
Между тем, генерал, свято веривший, что главное не форма посуды, а содержание, залпом опорожнил стопку, сморщился, отчего стал удивительно похож на собаку китайской породы «шарпей», и продолжил свою мысль:
– Сколько ребят погорело из-за зависти – трудно подсчитать. А Машка, Проньин... честное слово генерала... хоть и привык, но бывает, как гляну, так и проберет до костей. Ее бы вместо танков на врага – всех бы распугала. Но работница-а, я тебе скажу... Таких днем с огнем не сыщешь.
Он вздохнул, налил себе еще рюмку, вопросительно посмотрел на гостя и, поймав отрицательный жест, опрокинул ее.
Шумно внюхавшись в манжету своей болотного цвета сорочки, Безбородько сиплым голосом произнес:
– Ну, как хочешь... Излагай, зачем пожаловал?
Пронькин обвел шифрующимся взглядом кабинет и осторожно спросил:
– Мы одни?
– Ну, ты, Проньин, и вопросы присылаешь... – генерал покачал головой. – Да ты соображаешь что говоришь? Чтоб у генерала армии... – тут он воздел лицо к потолку с таким видом, что ни у кого не должно было остаться и тени сомнения в том, что именно там, в облаках, обитали особенные существа, под названием «генералы армии», и повторил: – чтобы в моем личном кабинете жучки завелись?! Видать, не выспался сегодня. Или заболел. Обижаешь...
– Ну, извини, Гаврилыч, извини. Это я действительно не подумав ляпнул... Тут одно мероприятие состоится, – начал он, – хотел лично пригласить.
– Поохотиться решил?
– Вроде того...
– Дело хорошее, – просопел Валентин Гаврилович. – Когда?
– Приблизительно недели через две. Только вот одна маленькая деталь...
– Какая еще такая деталь?
– Охота не совсем обычная намечается. И не совсем в обычном месте...
– Ты, Проньин, вокруг да около не ходи. Говори в чем дело?