Пусть умрет
Шрифт:
И не было здесь никого, кто совершил бы чудо и выкрикнул в последний момент спасительное:
– Stantes missi!
Гладиатор отвел голову обреченного в сторону и сверху вниз вонзил меч...
Максимов закончил свой рассказ.
– Впрочем... это всего лишь моя фантазия. А что же было дальше, на самом деле? – спросил он заворожено внимавшую ему Алёну.
– Дальше?.. – ответила она рассеянно, все еще находясь во власти его рассказа. – А дальше Вика рассказала, что все вскочили… Там человек триста было, не меньше. Как в театре. Все поверили, что это действительно спектакль. А беднягу быстро утащили с арены. Опять выскочил
– Ну-ну...
– А теперь самое главное: Вика сказала, что она очень хорошо запомнила обоих гладиаторов – ну тех, которые сражались. Ты знаешь – она абсолютная абстинентка. Даже конфеты с ликером и те не употребляет. Наверное, только она единственная там трезвая и была. Говорит: один из них был тот, что дрался, а второй похож... это да... тоже восточного типа, но не тот, – закончила свой рассказ Алёна.
– Она уверена? – спросил Максимов.
– Клянется, что предъявили другого.
– А она клип или фотки пробовала сделать?
– Ты что! Снимать было строжайше запрещено. Охрана пасла конкретно. Попросили все телефоны сдать, хотя... Вика говорит, что происходящее фиксировалось тремя или четырьмя профессиональными видеокамерами, установленными по разные стороны от арены и на верхних рядах под крышей.
– Общий план, понятно... Ну и?
– Это я тебя спрашиваю: ну и! Что ты-то об этом думаешь?
– Думаю, наверно, то же что и ты. Не исключено, это и было запланировано как спектакль – жестокий, но спектакль. Но что-то там пошло не по сценарию – чуваки озверели, и в горячке один прикончил другого. А почему бы и нет? В состоянии аффекта. Так что, увы, скорее всего это была не игра и не кетчуп. Это была самая настоящая кровь, к тому же человеческая, с эритроцитами и лейкоцитами. И лилась она из настоящих, а не бутафорских ран.
– Ты хочешь сказать, что тот труп оттуда?
– А что ты видишь в этом невозможного?
– Если так – нужно срочно...
– Бесполезно, Алёна, бесполезно. Думаю, доказать что-либо вот так сходу не удастся.
– Это почему еще? Столько свидетелей.
– Свидетелей чего?
– Свидетелей убийства.
– Какого убийства? Свидетелям показали живехонького- здоровехонького актера, который играл гладиатора. Никто и не усомнился.
– Но Вика же сказала, что не тот.
– Ей показалось.
– А убитый в озере, в конце концов? – в голосе Алёны проскочило отчаяние.
– В заливе, – поправил ее Максимов.
– Хорошо – в заливе... Не цепляйся к словам. Какая, собственно, разница?
– А убиенный – из другого спектакля, дорогая.
– Как из другого?
– А вот так! Ведь сразу же возникает вопрос: какое, простите, отношение имеет какой-то неопознанный труп, найденный где-то на другом конце Москвы, в каком-то заливе, к вечеринке, на которой ничего, собственно, не произошло? Смотри – никто, кроме твоей Вики, так ничего и не понял, так? Так. Насколько нам известно, никто в милицию не обращался с заявлением типа: уважаемые граждане милиционеры, тогда-то и тогда-то на моих глазах произошло убийство. И так далее,
– Ну, так.
– Вот видишь, Алёна... И потом – мало ли трупов находят каждый день. Повторяю – он не опознан! А не опознан, значит, его вроде бы и не существует. В юридическом смысле, разумеется. Никто не разыскивает, никто не подает в суд, никто не требует наказать виновных в смерти брата, свата, друга. Никому до него нет дела кроме государства. А оно действует абсолютно формально и стереотипно: возбуждено уголовное дело, потому как физически труп существует. Это все равно, что неизвестный солдат. Для государства проще воздать ему почести, чем найти и наказать виновных.
– То, что ты говоришь, ужасно, Алик.
– Такова суровая правда жизни, Алёна, – успокоил девушку Максимов. – Но ты не огорчайся – не все еще потеряно.
– В каком смысле?
– Ну… найдется какой-нибудь въедливый журналист, которому по ночам плохо спится, он теряет аппетит, теряет вес и мается, пока не произведет «раскопки».
– Уж не ты ли?
– А почему бы и нет? Я оказался замешанным в это дело.
– Это я, что ли тебя замешала?
– И ты в том числе. Кроме того, не забывай, что теперь прослеживается связь с найденным мечом! Поэтому извини, дорогая, но мой долг труженика пера и чернил не позволяет оставаться в стороне, когда дело об убийстве захлопывается на самом интересном моменте и хладнокровно кладется на полку. А там – пыль, одна только пыль. Тонны пыли... В конце концов, помимо журналистского есть еще и гражданский долг! Не станем же мы равнодушно наблюдать...
Тут Максимова понесло и несло бы еще долго, если бы его не остановила Алёна.
– Максимов, – строго сказала она, – хватит трепаться. Смешно, ей богу!
– Разве? А когда будет не смешно?
– Не смешно будет, если ты повторишь эти бредни где-нибудь на митинге. Там их воспримут серьезно.
– Хорошо, – на удивление легко сдался он. – Я лично попробую поработать над этим делом.
– Как хочешь. Только имей в виду – у меня нет времени заниматься твоими раскопками... У меня план редакции. – Алёна нутром почуяла, что к ней будут приставать с просьбами.
– Поживем-увидим. Сама еще прибежишь проситься в помощники. У меня, кстати, со временем тоже не густо. Я договорился с Филом и должен скоро улетать. Ты хотя бы можешь мне устроить встречу с твоей кровожадной подружкой? Мне нужно переговорить с ней.
– Вика не кровожадная! Кровожадная – Инна. И никакая она мне не подружка. Я ее почти не знаю.
– Жаль.
– Что жаль?
– Жаль, что кровожадная не твоя подружка, но на худой конец можно переговорить и с Викой. Попробую до отъезда что-нибудь разузнать.
– Максимов, скажи: что происходит с человечишками, для чего им всё это надо? – спросила, помолчав, Алёна.
– От твоего первого вопроса веет чем-то трансцендентным, Алё. Вернее, от ответа на него. Можно я начну отвечать с конца? – попросил он.
– Угу, – угукнула Алёна.
– Видишь ли, я не профессиональный психолог и могу лишь выдать тебе свою доморощенную версию.
– Сойдет и доморощенная...
– Вот лично я много думал и пришел к выводу, что человеческая жестокость... ну жажда крови и всё такое... это... как бы поскладнее сказать-то... проистекает из атавистического охотничьего инстинкта и инстинкта первенства. Когда мы были еще животными... Ну, не конкретно мы с тобой, а люди. Понимаешь?