Пусть умрет

Григ Юрий

Но капитан оставил без внимания чистосердечное признание. Он понял – жалкий вид этих асоциальных элементов не оставляет ни малейших надежд отличиться, раскрыв по горячим следам мокруху. Они явно не отвечали требованиям к кандидатам на роль хладнокровных убийц, способных к тому же так цинично и умело избавиться от трупа.

Капитан горестно вздохнул и грубо прервал самодеятельного аргуса:

— Разберемся!

Версия о насильственном характере смерти не вызывала сомнений – любой, даже начинающий

следователь ни минуты не задумываясь определил бы, что речь ни в коем случае не шла о самоубийстве. Ибо каким, скажите, образом после совершения акта суицида человек смог бы самостоятельно, не прибегая к посторонней помощи, завернуться в полиэтиленовую пленку, обмотать себя веревкой и в таком, явно стесненном во всех отношениях виде броситься в воду?

Очевидно – никоим. А значит, ему кто-то помог.

Кто был этим помощником, и предстояло выяснить следователю Павлу Игнаточкину в его первом самостоятельном деле.

Раньше старшему лейтенанту приходилось участвовать в расследованиях подобного рода, но на вторых ролях. На сей раз он был назначен руководителем следственной группы, состоявшей за нехваткой штата из одного-единственного сотрудника – самого Игнаточкина.

Стало быть, сидел старший лейтенант в своем крошечном, но зато отдельном кабинете в здании на улице Петровка, хорошо знакомом всем из книжек и телевизора, и занимался изучением обстоятельств убийства. В тот ответственный момент, когда он был полностью поглощен заполнением важных бумаг, которым впоследствии предстояло стать страницами папки под названием «Дело №...», в дверь постучали.

Ответить он не успел – не дожидаясь разрешения, в комнату вкатился руководитель отдела судебно-медицинской экспертизы подполковник Шниткин по прозвищу Шнитке – человек средних лет, но далеко не среднего в своем деле опыта.

– Один? – спросил вошедший вместо приветствия, хотя в кабинете не было ни одного одушевленного предмета кроме самого следователя, если не считать сонную, вернее, готовящуюся к зимней спячке муху, лениво передвигающуюся по подоконнику в северо-западном направлении.

Оседлав жалобно скрипнувший стул у приставного столика и, не утруждая себя предисловиями, гость начал:

– Странное дело с этим вашим убиенным получается, Игнаточкин.

– А что тут странного, товарищ подполковник? Я жиж вашим звонил... Ребята сказали: холодное, проникающее, прямо в сердце.

— Проникающее-то проникающим, а это вы видели? – перебил его Шнитке, отщелкивая замки потертого портфеля и доставая папку – обычную, ничем не примечательную, потрепанную, как и саквояж, из недр которого она появилась, папочку.

Внутри оказались фотографии – те самые, которые молодой следователь пока так и не научился рассматривать без содрогания.

— Мне бы, товарищ подполковник, своими словами, а? Результат… А то я не очень-то понимаю в этой вашей разделке туш, – не задерживая надолго взгляда на снимках, передернувшись, промямлил Игнаточкин.

– А своими словами получается вот что, молодой человек: во-первых, я таких ножиков за всю свою жизнь ни разу не встречал – глубина раны шестьдесят сантиметров.

Да-да, не смотрите на меня так. И ширина лезвия пять-шесть сантиметров.

— Погодите, такого не может быть. Туловище в районе грудной клетки – тридцать максимум. Ну, там, если немного под углом. Потом мне ж ваши сказали, что парень этот атлетического телосложения, ну… не толстый, – обнаруживая недюжинные антропометрические знания, перечислил факты Игнаточкин.

— Вполне может... может такое быть. – Шниткин выдержал многозначительную паузу и, победно взглянув на собеседника, закончил: – Если, конечно, удар нанести вертикально, сверху вниз. Вот посмотрите, у меня тут схемка.

Он достал из недр своего портфеля лист бумаги с какими-то каракулями и начал объяснять, как прошло лезвие, какие органы по пути затронуло.

— Кстати, к ногам жертвы был привязан груз... Вот, видите, на ногах следы от шнура? – добавил Шнитке, ткнув пальцем в очередной снимок.

По словам судмедэксперта, груз отвязался – возможно, по небрежности исполнителей, – и воздух, остававшийся в полиэтилене, вытянул тело на поверхность. По поводу личности убитого данных тоже было негусто. По внешнему виду – средиземноморский антропологический тип. Наколок никаких.

— Документов при нем не оказалось… Да и какие, к чертям, документы на абсолютно голом теле – даже трусов и тех не оставили! Ребята из уголовки пробили – по отпечаткам пальцев не проходит. И уже вряд ли пройдет, – мрачно пошутил в заключение Шнитке. – И еще, молодой человек, помимо четырех свежих глубоких резаных ран на торсе и предплечьях, на теле имеются многочисленные еще не старые шрамы.

— Выходит – его завалили кинжалом? – спросил Игнаточкин. – Так что ли?

— Ну, ну... молодой человек, приучайтесь к человеческому языку, хотя бы в тех случаях, когда дело касается человека. Это же не лось, в самом деле – человека убили. Да... х-мм... скажите-ка мне, Павел, а вы когда-нибудь видели кинжал шестидесяти сантиметров в длину и в шесть шириной?

— Что же получается?

Старший лейтенант, пристыженный, покраснел. В связи с небольшим стажем работы в органах способность краснеть еще не успела у него атрофироваться.

— А то получается! Если бы это были времена... ну, например, Александра Невского, я бы сказал… – Шнитке выдержал многозначительную паузу и эффектно закончил: – Парень заколот мечом, не иначе!

— Каким еще мечом... что за сказки, в самом деле, товарищ подполковник? – вытаращил на него глаза старший лейтенант. – Как вообще такое...

Но судмедэксперт перебил его по-владимирильичевски:

— А вот так-с, сверху вниз. Да-с! Несчастный, вероятно, стоял на коленях, а убийца или убийцы отвели его голову чуть-чуть влево и вонзили меч сверху вниз, вот сюда, за ключицей.

Рассказывая, Шнитке вскочил со стула и живописно изобразил эту жуткую сцену – завел руку за спину и ткнул себя оттопыренным большим пальцем в основание шеи. Потом снова сел, помолчал и после продолжительной паузы задумчиво добавил:

— Только одно вам скажу – удар этот должен был быть чрезвычайно мощным.