Пусть умрет
Шрифт:
— Как ты думаешь, Алик, а у предметов бывает вторая жизнь? – спросил он в тот вечер, рассматривая свой бокал на просвет.
— Бывает, – не вполне уверенно ответил Максимов.
— Тогда ты должен помнить, что перевоплощению в более совершенную форму, как учил Гаутама, мудрец из рода сакьев, удостаиваются лишь те субъекты… я, конечно, произвольно, распространяю данное правило и на объекты… поведение которых в предыдущем воплощении было примерным.
— И что из этого следует?
— Из этого следует… в общем, что-то не так. Ты же прекрасно знаешь – в прошлой
— Боб, меня больше беспокоит другое... во всяком случае больше, чем твои вопросы о происхождении пива, – задумчиво промолвил Максимов.
— Что же может беспокоить больше этого?! – искренне удивился Квинт.
— Представь себе – работа... Моя долбаная работа, старик... Не-ет, всё, хватит! Пора бросать это безнадежное дело и начинать заниматься чем-нибудь общественно полезным.
— Я тебе давно советовал стать поваром – у тебя неплохо получается. Потом станешь ресторатором. Будешь бесплатно угощать друзей, – мечтательно развивал мысль Квинт.
— Спортом, к примеру, – не обращая на него внимания, перебил Максимов. – Я же был неплохим спортсменом, а, Боб? Хорошо фехтовал... Знаешь, я завидую этому троглодиту, спортивному обозревателю, как его... – память начинала слегка подводить. – А вот! Вспомнил! Литвиненко... Что мне нравится в его рубрике, так это детерминизм. Почти ничего не надо придумывать – сплошные голые факты. Излагай себе складно и все. Если и соврешь, то совсем-совсем немного. И знаешь, все будут довольны.
— Вот это важно, Алик! Никто ничего не указывает! А то вы, ребята, похожи на гладиаторов. Рубитесь друг с другом на потеху своим хозяевам, в разборках участвуете. Кого закажут, с тем и расправляетесь. Что, не так?
— Так, так... Я потому и не хочу больше в этом дерьме... Лучше спортом или происшествиями... Как ты относишься к происшествиям, старик?
— Положительно, разумеется. Но, согласись, происшествия должны быть стоящими, – отвечал ему Квинт со снисходительностью Портоса, поучающего молодого салагу д;Артаньяна.
— Естественно, стоящими… Но какими-нибудь нейтральными, хорошо? В конце концов, я вправе подумать об элементарном заработке. Ты ведь зарабатываешь своим «Водолеем».
— Укиё-э, Алик, – терпеливо поправил Квинт.
— Это ты своим покупателям рассказывай. Кстати, ты знаешь, что такое настоящее журналистское расследование, Боб? Многие недооценивают этот метод установления истины. А зря! Если дело ведет профессионал, то результат часто гора-а-аздо более убедителен, чем у сотрудников специальных ведомств. – Максимов вознес указательный палец к потолку и, немного помолчав, заявил: – Кстати, Боб. Все-таки, как ни крути, нет в нем убойного градуса!
Он поднял бокал на уровень глаз и, прищурившись, стал смотреть на просвет сквозь янтарную жидкость с бегущими к поверхности с всё возрастающей скоростью цепочками золотистых пузырьков.
— Всё, решено, уйду в монастырь!
— Недурная идея… Только тогда уж валяй в женский, и непременно прихвати меня с собой, – напутствовал его Боб Квинт, художник, бабник и пьяница – иными словами, настоящий друг детства.
Остается
Они плевались, но, похоже, все каналы соревновались между собой в демонстрации насилия, вступив в своеобразный картельный сговор. Такая солидарность в выборе тематики еще больше укрепила Максимова в верности умозаключений друга о неискоренимости зла.
Осознав, в конце концов, тщетность попыток уйти от суровой правды жизни, они выключили кровожадный прибор.
Несмотря на мимолетность, событие это оставило след в душе Максимова – этакую микроскопическую занозу, о которой забываешь, если не трогать, но стоит легонько прикоснуться, как она напоминает о себе досадной болью.
В тот раз они переключились на другую тему, но заноза в так и осталась.
Истекло уже полгода, как Максимов послал всё к чертям собачьим и, к счастью, теперь свободен!
Он стоял у окна и вспоминал тот вечер, который стал в каком-то смысле переломным в его жизни. Может быть, именно в такие моменты человек подсознательно приходит к решениям, которые поначалу кажутся несерьезными, но впоследствии чудесным образом проявляются, подобно изображению на фотобумаге, закрепляются, как в фиксаже, и становятся основополагающими на всю оставшуюся жизнь.
А сегодня его бывший товарищ по цеху Эдик Панфилов из «Галиматьи» – так с необыкновенной нежностью называл Максимов газету «Московский очевидец» – преподнес ему незаурядную головоломку. И сделал это, подлец, точь-в-точь после твердого решения Максимова оторваться с Алёной куда-нибудь в теплые края с сапфировым небом над головой. Дней на десять, больше не надо… Туда, где солнце по вечерам беззвучно тонет в море, туда, где можно продлить такое короткое в здешних широтах лето и набрать нужное количество естественного витамина Д, а заодно и Е, столь необходимых для организма в течение долгой и слякотной московской зимы.
Эдик позвонил и сообщил об одном случае, произошедшем в прошлом месяце в заливе на окраине города. Информацию Эдику, естественно, слил один из его многочисленных ментовских дружков или кто-то из следственного управления – их и там и тут у него предостаточно.
– Но старик, имей в виду – дело подвешено… В смысле, висяк. Нет идей, понимаешь. Улик никаких, кроме трупа. Хотя согласись: труп со смертельным ранением, нанесенным мечом, – это сильно! Преступление, по крайней мере, имело место быть. Но убитый не опознан. Никто не обращался, зацепиться не за что.