Пушкинский вальс
Шрифт:
— Люфт — значит зазор, дорогуша, то есть, значит, пространство между деталями. Пространство в банку просила, ай-ай! Ну, не кисни, дорогуша, подучимся, все будем знать! А ты, Корзинкина, перец!
Она укоризненно качнула косынкой и зашумела вдоль конвейера крахмалом халата.
— Лучше перец, чем простокваша! — фыркнула Корзинкина. — Злишься? Не злись. Так и учатся. А ты думала как? До чего все серьезны, ума помрачение! Только и начиняют серьезом, как насосом накачивают, особенно Васенька. Тебе часовой понравился?
— Ничего.
— Ни-че-го?
Она облокотилась на столик и беспечно подперла ладонями щеки.
Накопитель был полон. Постоял и медленно двинулся, перевозя механизмы на следующую операцию.
— Сейчас закричит: не в ритме работаю, — проворчала Корзинкина.
Но рупор молчал. По желобку конвейера прибыла новая порция тар — розовые коробочки из пластмассы с механизмами внутри.
— Поскакали дальше, — сказала Корзинкина, надвигая на глаза лупу.
Настя отчего-то повеселела, взяла табурет и села возле столика.
— Ты давно на конвейере? — спросила она, чтобы начать разговор.
— Второй год. Техникум кончу — конвейер адью! Стану технологом. Никто пилить не будет, сама буду пилить. А то в лабораторию двину — мозг производства. Пазухина! — окликнула она проходящую мимо красивую девушку с горделивой посадкой головы. — Пазухина, на пятке дыра!
Та проворно обернулась. Чулки были целы. Прикусила губку от досады на свое смешное проворство и не удостоила ответом глупую выходку.
— Стыдно, Корзинкина! — сама себе сказала Корзинкина. — Первый класс по серьезу, — усмехнулась она вдогонку невозмутимой красавице Пазухиной. — Зато и возносят. Уцепились за Пазухину и хвалят и хвалят! Просись к ней в ученицы. Не прогадаешь. Живо заделаешься передовым сухарем.
Кстати, прошел двухнедельный испытательный срок, и настало время практически осваивать какую-то одну операцию.
Настя попросилась к Корзинкиной.
Мастер был удивлен и не мог скрыть разочарования в новенькой, которую по первой встрече принял за разумную особу.
Могла бы разглядеть, что у него с Корзинкиной отношения натянутые.
Он вынул из стола книгу дисциплинарных взысканий и записал за Корзинкиной: учинила недостойную выходку, насмехалась над новенькой.
— После такого кощунства вы хотите иметь дело с этой недисциплинированной личностью? У нее на уме одни насмешки да реплики. Годится такое для рабочего класса? Категорически нет.
Он долго, постукивая себя для убедительности в грудь кулаком, пугал Настю Корзинкиной. Но Насте хотелось попасть на обучение именно к ней.
Мастер похолодел. Полистал книгу дисциплинарных взысканий. «Смеялась», «Болтала», «Дерзко ответила», «Подавала на собрании неуместные реплики».
Противно читать!
Других доводов против Корзинкиной, кроме недовольства
— Если у вас влечение к монтажу анкерной вилки, не неволю, — сухо сказал он. — У нас не неволят, напротив — поощряют влечение. Когда так, идемте.
Настойчивость новенькой уязвляла Василия Архиповича. Для авторитета мастера упорство ученицы невыгодно. Мастер с авторитетом должен бы настоять на своем. Но Василий Архипович не решался слишком натягивать вожжи. Раззвонят по бригаде: подавление личности, зажим демократии! Такая бригадочка у Василия Архиповича!
Поэтому мастер, насупленный, подвел Настю к рабочему месту Корзинкиной и объявил официальным тоном:
— Назначается вам ученица. Обязаны передать ей свой опыт.
Корзинкина подняла вспыхнувшее словно от внезапного испуга лицо, с любопытством посмотрела на Настю.
— И забыть свои школьные ухватки! — строго добавил Василий Архипович. — Учтите, вам оказали доверие.
Корзинкина перевела взгляд на мастера. И рассмеялась:
— Подумаешь!
В первый момент ничего не изменилось. Настя села на тот же табурет и, как прежде, следила за переходами сборки, исподтишка поглядывая на учительницу.
Корзинкина была невысокая, плотная, складненькая. Веснушчатое живое лицо с неправильными чертами и короткими, энергичными бровками выражало весь ее насмешливый и подвижный характер и было то совсем некрасиво, то вдруг необъяснимо чем привлекательно. Видимо, ее озадачило доверие мастера. Она не знала, как вести себя в роли учительницы, и решила вовсе не замечать ученицы.
По счастью, скоро раздался звонок. Конвейер стал Мерное «тук-тук» регуляторов стихло. Смена окончилась.
— Можешь посчитать остатки деталей для сдачи, коли уж ученица, — деланно, от непривычки указывать, велела Корзинкина. — А вон и литсотрудник из многотиражки явился такой выдающийся момент описать! — облегченно воскликнула она, радуясь новому поводу понасмешничать. — Да где ему! Разве опишет? Сначала у начальства консультацию спросит. А оно не велит.
У двери, как ни странно, стоял Абакашин. В галстучке, картинно растрепанный, с карандашом и блокнотом — типичный литературный сотрудник. Он не поздоровался с Настей. Из каких-то высших соображений он ее не узнал. Задетый выпадом сборщицы, он бегло что-то черкнул в блокнотике и не задержался в бригаде.
Когда Настя вышла из проходной, Абакашин затрусил ей навстречу.
Он действительно сотрудник заводской многотиражки. Нет, он не изменил своим взглядам, он желает жить вольной птицей. «Дорогою свободной иди, куда влечет тебя свободный ум!»
Обстоятельства… Точнее, отец принудил поступить на работу.
— Ты как нагадала, помнишь, тогда, с худыми сандалетами? Замучил отец нравоучениями на тему о боевой молодости в эпоху гражданской войны! «Свой кусок хлеба ели. Семнадцатилетними на беляков с винтовками шли». Педагогика, одним словом.