Пурпур
Шрифт:
«Я убью его своей рукой».
У Анны перехватило дыхание.
Она не ошиблась: из крепости на них глядел священник и не погнушался доносом. Почему она не остановила тогда Бернардо? Пустые сожаления: она не могла остановить его, да и не хотела. Пий Второй прав: люди не умеют ограждать свои желания рамками разумного.
Она сама поставила себя вне общества, пойдя по пути Лукреции, – той, которую прославил Энеа Пикколомини.
«Солдаты, – продолжал Лоренцо, – останутся в усадьбе, чтобы проследить за выполнением поставленных условий. Да покарает Бог того, кто
Отныне она узница этих стен.
Конечно же, приходской священник! А Лоренцо не шутит: он – воин, ему ничего не стоит убить, все равно что выпить бокал вина или провести ночь с женщиной. Падре хочет этим воспользоваться, ему не терпится увидеть хладный труп Бернардо и ее, пылающую в горячем пламени костра.
И Лукреция умерла из-за него, из-за него покинула мир солнца и ветра. Анна достала из шкафа платье дочери, прижалась к ткани щекой. Ее туфельки, окрашенные пурпурином, поставила на стол. Зажгла масляную лампу. Кликнула Андрополуса, чтобы тот принес дров. Увидев башмачки, пастух понурился:
– Я был с ней, когда она примеряла их у сапожника. – Он погладил пальцами одну туфлю, потом взял в руки, перевернул, посмотрел на подошву. – Совсем ненадеванные.
– Она не успела, – коротко вздохнула Анна.
Андрополус поставил башмачок на место, растопил очаг мелко нарубленными сухими ветвями кипариса и розмарина, вышел. Оставшись одна, Анна бросила в огонь пучок лаванды, огляделась и вдруг ясно осознала, что обречена на медленное умирание. Как в склепе.
Надо что-то делать. Действовать. Искать выход, который вернет ее в широкий мир.
Андрополус с помощью Лиама втащил в комнату небольшой, но тяжелый позолоченный сундучок. Лоренцо прислал-таки книги. Запах вишневого дерева вернул Анну в далекое прошлое: отец купил сундук с книгами у одного голландского капитана перед тем, как отвезти дочь в монастырь Ноннесеттер. Он сказал, что эти тома ей еще пригодятся, они – часть приданого. Учи латынь.
Все четырнадцать лет, которые она провела в замке, сундук простоял запертым невесть где. Лоренцо считал ее собственность своей, а эти книги, наскоро просмотренные, счел малоинтересными и не заслуживающими внимания, хотя сам собрал неплохую библиотеку. Анна за годы прочла многое из нее: писец мужа, хорошо относящийся к баронессе, давал хозяйке новые тома перед тем, как запереть их в шкафу.
– «О природе», – вслух прочел Лиам название на переплете.
– Эту книгу я обязательно перечитаю, – сказала Анна.
– Помню ее еще по ноннесеттерской обители, – мелко закивал старый монах.
– Зачем вам читать именно ее? – удивился Андрополус. – Она такая потрепанная и с виду скучная! Другие куда привлекательней: взять хоть эту, в золоченом переплете с каменьями! Такую можно продать даже в ватиканскую библиотеку. То-то бы мы разбогатели!
Он не удостоился ответа. Лиам подлил в лампу масла, читай хоть всю ночь.
– Поставь ее на очаг, – сказала Анна и велела Андрополусу принести побольше дров. Пастух притащил толстый кипарисовый комель.
Анна уселась у огня. Поставила ноги на железную
Андрополус подбросил в пламя немного лаванды, комната наполнилась ароматом.
– Матушка всегда так делала, чтобы хорошо пахло, – задумчиво промолвил пастух. – Завтра я пойду на могилу Лукреции. Хочу отнести ей гребень.
– Гребень?
– Зеркало там уже есть – то, что раньше стояло у нее на столе. А гребень куца-то пропал.
– Отнеси мой, – предложила она.
Он взял протянутую расческу и несколько раз провел ею по волосам.
– Это я на всякий случай, чтобы вшей не было. Сам-то я от них избавился.
– На моем вшей нет, – усмехнулась Анна.
– Я тоже так думаю, – серьезно ответил пастух, – но ей подходит только самое чистое.
Его лицо словно освещалось изнутри, когда он говорил о Лукреции. Мальчик живет в окружении мертвых, подумалось Анне: сначала мать, потом отец, потом моя дочь.
– Вы долго будете читать? – спросил Андрополус.
– Наверное. Мне нужно кое-что отыскать в этой книге.
Лиам с другим томом стоял около масляной лампы и, подслеповато водя глазами по странице, тихонько произносил прочитанные греческие слова. Голос монаха звучал торжественно и восторженно.
– Так ты умеешь читать по-гречески? – обрадованно удивился Андрополус.
– Умел, – кивнул Лиам, – но многое позабыл. Ты мне поможешь?
– Конечно!
Они, взяв книгу, ушли. Анна заперла дверь и перед тем, как закрыть ставни, взглянула в темнеющую даль. Долина показалась ей утратившей былую прелесть, какой-то безжалостной и жестокой. Глинистые волны превратились в барханы пустыни, такой же бесплодной, как она, Анна. Таившиеся в них обеих чудодейственные источники утратили магическую силу.
Вот ее комната: кровать под шелковым балдахином, раковины морских улиток, лежащие на столе рядом с туфельками Лукреции, букет лютиков в вазе из купален императора Тита, выкрашенной изнутри пурпурином, той, что подарил Пий Второй в бытность Анны папской красильщицей, им же подаренные пять монет с профилем Цезаря… Комната – ее узилище, воспоминания – сокамерники, а единственное занятие – размышления о том, как выбраться на свободу, которую у нее отняли.
С востока дует марино, с запада – сирокко, с юга – трамонтан, мистраль – с севера. Дубовые рощи не преграждают, как было прежде, путь ветрам, хозяйничающим в долине.
Анна выбрала среди книг ту, что называлась «O природе», потому что хотела спасти жизнь и вернуть уважение к себе, но, едва взявшись за том, отдернула руку от переплета. Ее пронзила мысль о возможном жестоком разочаровании, которое наступит неминуемо, если Господь действительно отвернулся от отлученной. А это, кажется, так: сколько ни молилась она о приезде Бернардо, мольбы не были услышаны. Боже, зачем Ты отверг меня? Неужели Ты не хочешь, чтобы я нашла в Италии алунит и заслужила прощение наместника Твоего? Я ведь всегда тратила пурпур лишь во имя Твое и только в последний раз – из любви к человеку!