Пурга в ночи

Вахов Анатолий Алексеевич

Довод Бучека был убедителен. Мандриков заколебался:

— Возможно, ты и прав, но это еще не значит, что мы должны сложить руки, потому что петропавловским товарищам так хочется.

— Они трезво оценивают обстановку, — заметил Кулиновский. — Осторожность, осмотрительность…

— Оглядка, — прервал Кулиновского, стукнув кулаком, по столу, Мандриков. — Может быть, и Караевых вежливо попросить, чтобы они свои замыслы против нас отложили?

— Через Караевых снабжается большой край, — напомнил Титов.

— И мы не имеем права перерезать этот

источник, — добавил Клещин.

— Да вы что? — закричал Гринчук. — Белены, что ли, объелись? Чего в защитники купцов лезете?

— Ты, продовольственный комиссар, — прищурился на него Бучек, — накормишь сам всех жителей?

Гринчук вдруг потерял воинственный пыл. Он с нескрываемой тревогой оглядел ревкомовцев.

— Товарищи, — он постучал себя по лбу, — запамятовал. Хорошо, что ты, Бучек, напомнил.

— Что?

— Не сходятся концы с концами. — Голос Гринчука дрох нул.

— Да объясни толком! — раздраженно потребовал Мандриков. — Что за концы…

— В наших складах товаров совсем мало.

— Обокрали? — разом спросили Мандриков и Булат.

Гринчук покачал головой:

— Не… со складов глаз не спускаем. Рыбинская цидулька фальшивая…

И он рассказал о том, что обнаружил несоответствие между наличием товаров на складах и сведениями продовольственной комиссии, которую возглавил Рыбин.

— До весны, — он безнадежно махнул рукой, — не дотянем. И думать нечего. Много лишку давали. Приберечь следовало.

Ревкомовцы почувствовали надвигавшуюся беду. Она появилась неожиданно и нависла над самой головой.

— Обманул Рыбин или ошибся? — спросил Бучек.

— Промах такой дать мудрено, ежели злой думки нет, — проговорил Гринчук.

Мандриков вспомнил, как Берзин упрекал его за излишнюю доверчивость к Рыбину, но он не хотел и не мог поверить, что Рыбин мог вредить ревкому, их делу. Он же сам пролетарий, злая судьба пригнала его сюда.

— Надо еще раз проверить, разобраться. — Мандриков оглядел ревкомовцев и задержался на Кулиновском и Волтере. — Они тебе помогут.

— Проверять не проверять, а товаров от этого не добавится, — вздохнул Гринчук.

— Нехватка на руку коммерсантам. — Булат нахмурился. — Если Рыбин умышленно увеличил цифры запасов, то это он делал по заданию коммерсантов, и его надо… — Булат не договорил. Его пальцы крепко сжали трубку.

— А петропавловцы требуют вежливого обращения с коммерсантами, — загремел Мандриков. — Какие же Они коммерсанты? Это мародеры, спекулянты, готовые на любые преступления ради наживы. Нет, товарищи, мы не только не имеем права принять указания Петропавловского ревкома, но и обязаны сказать ему свое мнение. Товарищи в Петропавловске заблуждаются. Надо предостеречь их от ошибок, которые могут привести к гибели!

— Да, — подтвердил Булат, и никто не возразил.

Тяжелое сообщение Гринчука помогло восторжествовать мнению Мандрикова, и через час радиотелеграфная станция Ново-Мариинска, установив связь с Петропавловском, передала Петропавловскому временному военно-революционному комитету:

«Из

всех телеграмм ваших видно полное непонимание социальной революции. Все ваши распоряжения копируются из постановлений Временного правительства Февральской революции 1917 года. Вы забыли элементарные принципы советской власти. Товарищи, необходимо убедиться, что власть Советов — есть власть только трудящихся.

Мирная коалиция с мародерами и спекулянтами неизбежно ведет к буржуазному толкованию революции.

Кроме того, некоторые члены Петропавловского ревкома, о чем известно по принятой нами телеграмме, сносятся с контрреволюционными элементами Анадыря. Ваши распоряжения по продовольствию бестолковы и опоздали. Совершив переворот 16 декабря, мы арестовали всех колчаковцев, не исключая продовольственников, причем у последних укрыты склады спирта, которым они, спаивая чукчей, обирали их. Вы же, Петропавловский ревком, телеграммой 313 даете распоряжение оставить их на местах.

Слушайте, что делается в Анадыре. Введена трудовая повинность. Все, кто хочет пользоваться продуктами питания, находящимися в Анадыре, должны работать. Работа заключается в добыче угля, куда нами отправляются все буржуазные дармоеды. С неумолимой решительностью, без конфликтов проводим в жизнь уничтожение частной торговли и заменяем ее натуральным общественным обменом, для чего национализируются все акулы, глотавшие десятки лет рачков — трудящихся инородцев. Устанавливается количество отпуска товаров, удовлетворяющих чукчей, коряков, эскимосов, ламутов.

Анадырский ревком состоит только из пролетариата, при коем право выборов в Советы принадлежит только трудящимся и тем коммерсантам, которые добровольно пожелают передать все свое торговое имущество в полное достояние Российской Советской Федеративной Социалистической Республики.

20 января будут национализированы капиталистические рыбалки, владельцы которых для наживы загородили устье реки и тем оставили весь край голодным. Отсутствие рыбы для собак грозит их уничтожением, а это дальних инородцев обрекает на смерть. Чтобы выйти из положения, принимаются меры распределения оставшейся рыбы. Товарищи Петропавловска предлагаем вам шире смотреть на интересы трудящихся и отбросить методы строительства новой жизни путем Февральской революции. Да здравствует власть трудящихся!»

Сквозь морозный мрак полярной ночи летели эти слова над снегами, над скованными льдом морями и реками, над вершинами заснеженных сопок и вызывали бурю в Петропавловском временном военно-революционном комитете. Там были за более спокойное решение острых вопросов. Мандриков и его товарищи знали, что без разрушения старого нового на этом же месте не возведешь.

Вечером он, как всегда, торопливо умываясь, говорил Елене:

— Мы с петропавловскими товарищами расходимся по самым основным вопросам. Ну какой же там военно-революционный комитет, если он озабочен не судьбой умирающего от голода человека, а тех, кто у этого человека отбирал последний кусок хлеба.