Пурга в ночи
Шрифт:
В первые секунды устьбельцы растерялись. Никто и никогда не спрашивал их об этом.
— Я, наверное, ошибся, и вы все сыты, а ваши кладовые набиты продуктами.
— Ребятишки помирают! — Утренний морозный воздух прорезал истошный крик. Из глубины толпы вырвалась женщина и, остановившись перед Берзиным, снова закричала: — И что делается? Сыночек мой… куска хлеба нет… — Она схватила себя за голову и заплакала.
— Да что ты спрашиваешь? Пухнем с голодухи.
— Рыбалки, рыбы нас лишили. Одно нам теперь — в гроб, — поддержал другой, и вдруг все закричали, не слушая и перебивая друг друга:
— Малков жиреет!
— Нам
Женщины громко заплакали. Шум нарастал. Падерин крикнул:
— Да замолчите же! Дайте товарищу Берзину говорить.
Но его никто не услышал. Август Мартынович остановил его:
— Пусть выскажутся все.
— Малков за каждую копейку за горло берет! — продолжали негодовать устьбельцы. — По его воле голодуем.
— Не один Малков на нашем горе жиреет!
Постепенно люди стали успокаиваться, и Берзин смог говорить:
— Кончилась старая власть и наступила новая, ваша! Вы должны избрать свои Советы и сами управлять своей жизнью. Малкова будем судить!
— Смерть ему! — разом закричало несколько человек.
И словно испугались своих слов. Кому они желают смерти? Малкову, который мог любого из них уничтожить. Берзин уловил колебание и твердо, утверждая приговор, сказал:
— Да, Малкову смерть! А все его товары объявляются достоянием трудового народа! Все товары крупных купцов, а также Свенсона национализируются! Мы, большевики, не позволим, чтобы на горе и голоде народа наживались спекулянты.
— Верно-о-о! Правильно-о-о! Ура-а-а большевика-а-ам!
В стороне стоял Маклярен и мелкие купцы. Земля уходила из-под ног вчерашних хозяев. Берзин продолжал:
— Товары мелких коммерсантов должны быть представлены для учета местному Совету. Купцы, спрятавшие товары, предаются революционному трибуналу, а товар объявляется народным достоянием!
Новый шквал одобрения и радости пронесся над селением. Маклярен злобно прикусил мундштук трубки: и здесь его настигли большевики. Американца переполняла ненависть. Он не мог простить ревкомовцам своего пребывания в тюрьме. Тут же Маклярен обозлился на Свенсона. Олаф всегда уходит от неприятностей и подставляет под удары своих агентов. Что захотят делать с товарами Свенсона большевики, то пусть и делают. Я не буду ни в чем им возражать. Не хочу, чтобы снова меня держали за решеткой. А Мартинсона предупрежу, чтобы не попал в неприятность.
Маклярен обдумывал письмо своему коллеге из Марково, а ликование жителей продолжалось.
Берзин поднял руку, и все сразу же замолкли. Устьбельцы боялись пропустить хоть одно слово, Августа Мартыновича.
— Рыбалки тоже переходят в собственность народа, и вы вместе с марковцами будете работать на них. Улов пойдет для вас…
Последние слова Берзина захлестнула буря восторга. Устьбельцы ринулись к Августу Мартыновичу, подхватили Берзина и его товарищей на руки и стали подбрасывать. Десятки дружеских рук посылали их в низкое хмурое небо. Берзин взлетал, и у него захватывало дыхание. Весело смеясь, он кричал устьбельцам:
— Отпустите! Хватит!
Но его снова и снова бережно и дружно вскидывали вверх, в небо, которое продолжало сыпать снегом, словно конфетти на большом празднике, Когда устьбельцы особенно высоко подбросили Августа Мартыновича, он увидел цепочку упряжек. Это спешили в Усть-Белую жители стойбища, у которых ночью был нартовый отряд. Берзин удовлетворенно
— Шахтеры просят разрешения ходить в Ново-Мариинск. — Бучек осторожно поправил перевязь, на которой висела правая рука. Он сильно обжегся во время пожара. — Надо отменить запрет ревкома. Обижаются угольщики.
Мандриков хмурился и молчал. Гринчук стремительно подошел к столу и раздраженно крикнул:
— Твоим шахтерам погулять захотелось, похлебать водки у Толстой Катьки. А закуска у них есть. Мясца поджарили добре.
— «Твоим шахтерам», — горько повторил Бучек слова Гринчука. — Быстро ты, Семен, забыл, что сам недавно был с ними.
— Я не забыл! — У Гринчука гневно дрожали крылья носа. Он обиделся. — Я не забыл. Они забыли, что…
— Склад с продовольствием подожгли не шахтеры, — устало произнес Бучек. Он в течение десяти дней упорно отстаивал свое убеждение. — Это сделал кто-то из колчаковцев. Сколько я могу…
— Так почему же шахтеры не помогут нам найти ту сволочь?.. — Гринчук уже кричал. Мандриков болезненно поморщился:
— Не кричи.
Когда члены ревкома из квартиры Мандрикова прибежали на копи, склад с продовольствием горел. Затушить пожар удалось не сразу. Облитые керосином стены пылали. Утром недалеко от склада нашли банки из-под керосина. Сбежавшиеся на пожар шахтеры, среди которых было много подвыпивших, бестолково суетились и больше мешали друг другу, чем гасили пламя.
Бучек с Харловым кое-как установили порядок, и шахтеры стали засыпать огонь снегом. Но огонь не сдавался и грозил уничтожить все запасы продовольствия. Когда один из углов склада обвалился и пламя чуть расступилось, Бучек бросился к пролому. Надо было спасать имущество склада. Он исчез в дыму и тут же появился с ящиком в руках. Одежда Бучека дымилась. Швырнув ящик на снег, он побежал назад. За ним бросилось несколько шахтеров. В этот момент обрушилась часть крыши, и они невольно остановились. Горящие обломки придавили Бучека. Шахтеры услышали его крик и, поборов страх, ринулись в огонь. Они вытащили Бучека, загасили одежду. С обгорелой рукой и обезображенным огромными пузырями лицом, он кричал:
— Оставьте меня! Оставьте! Спасайте…
Шахтеры решительно пошли на приступ. Ревкомовцы подоспели уже тогда, когда пожар начал отступать перед людьми. Часть продовольствия сгорела, но много и осталось. Его перенесли в другой склад. Мандриков приказал установить усиленную охрану. Он с товарищами на копях провел остальную ночь и весь следующий день. Сколько ни бились ревкомовцы, а найти поджигателя склада никак не смогли. Вот тогда-то Мандриков, не подумав, и заявил шахтерам:
— Ни один из вас с сегодняшнего дня не смеет покидать копи, пока вы сами не найдете преступника. Он среди вас!
Шахтеры угрюмо слушали Мандрикова. Они чувствовали за собой вину, но в то же время решение председателя ревкома было обидным, даже оскорбительным. Выходило, что ревком не доверяет им, считает всех шахтеров пособниками поджигателя и его укрывателями.
— Неправильно будет это, — не согласился кто-то из шахтеров.
— Вы слышали, что я сказал? — Мандриков не видел иной, возможности. — Я не отменю этого решения.
Но чем больше проходило дней, тем сильнее у Михаила Сергеевича крепло убеждение, что он допустил ошибку.