Пурга в ночи
Шрифт:
— Я очень прошу вас, товарищи, запросить обо мне подпольный комитет партии во Владивостоке, товарища Романа, чтобы рассеялись некоторые недоразумения.
— Мы учтем вашу просьбу, — кивнул Мандриков и сказал Мохову и Оттыргину:
— Вместе на шахту съездите.
Струков направился к двери. Ему хотелось скорее уйти, но он сдерживал себя и шел, опустив голову. Когда за Струковым закрылась дверь, Мальсагов пошутил:
— Был доктор — нет доктора, Бирич совсем на нас обидится.
— Есть у нас доктор! — воскликнул Мандриков, вспомнив о Нине Георгиевне. — У нее,
— Ты о Нине Георгиевне? — догадался Берзин. — Очень правильно.
— Какой же она доктор? — разочарованно протянул Гринчук.
— Настоящий, — вступился за Нину Георгиевну Клещин.
— Бучека и Галицкого выходила, — напомнил Булат.
— По наследству амбулатория передается, — не унимался Гринчук. — От мужа к жене.
— Это к делу не имеет отношения. — Мандриков был недоволен замечанием Гринчука. — К тому же Нина Георгиевна ушла от мужа, не считает больше себя его женой.
— Мода на такое пошла тут, — балагурил Гринчук и осекся. Все почувствовали себя неловко. В лицо Михаилу Сергеевичу бросилась кровь. Он ничего не сказал, сдержался и, быстро подойдя к двери, ведущей в соседнюю комнату, где у Наташи была Нина Георгиевна, позвал ее.
…Счастливая Нина Георгиевна торопилась в амбулаторию. Она едва сдерживалась, чтобы не побежать. Даже предстоящая встреча со Струковым не омрачала ее радости. К амбулатории она подошла в тот момент, когда Струков укладывал вещи на нарту. Оттыргин с закинутой за плечи винтовкой, сидя на корточках, возился с одной из собак упряжки. Заслышав шага, Струков обернулся и, увидев свою бывшую жену, перестал возиться с ремнями.
— Доброе утро, Нина… Георгиевна, — Струков говорил с наигранной приветливой улыбкой.
Ненависть его к Нине Георгиевне не проходила, и он поклялся при случае ей отомстить. Сейчас же ему хотелось снова быть вместе. Нина Георгиевна была красивой и очень желанной. Ночи, проведенные с ней, не забылись и волновали его. Струков не понимал, что ее ласки — это благодарность за то, что он увез ее от страшного прошлого, но он выдал себя и перестал для нее существовать. Она не ответила Струкову на приветствие и быстро прошла мимо. В этот момент из дверей вышел Мохов.
— Ревком доверил мне амбулаторию. Я такая счастливая, Антон.
— Вот и хорошо. — Антон поздравил Нину Георгиевну. — Я очень рад, что так все случилось.
— Я и Наташу переманю сюда, — засмеялась Нина Георгиевна. — Здесь столько работы.
— Желаю вам успеха на, благородном поприще, — вмешался в разговор Струков.
От его взгляда ей стало жутко и даже счастье отступило. Она торопливо попрощалась с Антоном, вбежала в амбулаторию, плотно прикрыла за собой дверь и прижалась к ней спиной. «Какими он смотрел на меня глазами!» — вспомнила Нина Георгиевна, и снова ее охватил ужас. Она услышала голос Оттыргина, покрикивавшего на собак, скрип снега под полозьями нарты. Уехали.
К ней постепенно вернулось хорошее настроение.
У нее есть дело. Правда, знания у нее небольшие, но она будет помогать всем больным, выпишет книги, справочники, руководства. К ней пойдут чукчи, и она
Последний раз она пела этот романс, когда ехала сюда и не знала, что этим же пароходом плывет и Михаил Сергеевич. Когда они случайно встретились на палубе, он похвалил ее пение… Нина Георгиевна почувствовала, как загорелись ее щеки. Думать о Мандрикове было приятно.
Если бы она была женой Мандрикова, как бы она его любила, заботилась о нем, помогала ему, а не вела бы себя так, как Елена. Вмешиваться она не может, но и видеть капризы Елены не желает. Ей больно за Мандрикова. Поэтому она переберется сюда, в амбулаторию, и будет здесь жить. Ее сможет здесь застать каждый, кому потребуется помощь. Нина Георгиевна с еще большим рвением взялась за привычную работу.
В воскресное утро весь Ново-Мариинск вышел посмотреть на необычное зрелище. У ревкома стояло около двух десятков упряжек. Собаки нервно позевывали, потягивались и лаяли, часто сцеплялись в рычащие клубки, из которых летели клочья шерсти. Каюры бросались разнимать собак. Но едва удавалось утихомирить лаек в одном месте, как возникала драка в другом. Чем больше проходило времени, тем беспокойнее становились животные. Начинали терять терпение и люди. Накануне члены ревкома объявили, что все воскресенье будут бесплатно возить уголь с шахт, и приглашали к ним присоединиться. Откликнулись немногие. Кроме упряжек Тренева, Рыбина, Оттыргина, Парфентьева, которого заставил приехать Оттыргин, здесь была нарта Бесекерского, Сам он не мог управлять упряжкой и прислал своего приказчика. Так же поступил Бирич. Кулик приехал на самой лучшей упряжке. Было еще несколько упряжек жителей.
Новомариинцы посмеивались:
— Коммерсанты-то наши с ревкомовцами заодно!.
— Бирич будет возить уголок, который его сын нарубил.
— Когда же поедут? Кого ждут?
— Председателя, Мандрикова!
Мандриков задерживал всех. Булат попросил Берзина:
— Пойди-ка ты, Август Мартынович. Пусть плюнет на свое художество. Надо было вчера об этом думать.
Берзин направился в ревком. Михаил Сергеевич указал на большую географическую карту Российской империи, которая была расстелена на столе и свешивалась на пол:
— Ну как?
— Хорошо, но надо спешить!
— Сворачивай карту, Антон! — Мандриков обтер руки и Стал одеваться.
Через минуту они вышли из ревкома. Мохов нес под мышкой свернутую в рулон карту. Увидев председателя, люди оживились и стали поднимать упряжки. Мандриков подошел к своей, — которую ему дал Титов, оставшийся дежурить на радиостанции. Михаил Сергеевич выдернул из снега остол и повертел его, не зная, как с ним обращаться. За спиной раздался веселый голос:
— А знаете, для чего он?