Пурга в ночи

Вахов Анатолий Алексеевич

— Не выйдет, — неожиданно для себя произнес Мандриков и смущенно потер шершавый подбородок. «Стал разговаривать с собой. Действительно надо отдохнуть».

Захватив протокол, он прошел в соседнюю комнату, где за пишущей машинкой сидела Наташа. Она бойко стучала по клавишам. Ее черные с монгольской косинкой глаза быстро летали от листа, лежавшего рядом с машинкой, К словам, выходившим из-под ленты.

— Заправской машинисткой стала.

Наташа обернулась и покраснела. Румянец не скрыл темных пятен.

— Я же могла

немножко печатать и ошибки делать тоже могла. Вот опять. — Она взялась за резинку.

— Потом свои грехи зачистишь. Скажи, Наташа, ты не сильно утомляешься? Не трудно тебе?

— Что вы, Михаил Сергеевич, — искренне удивилась Наташа. — С чего тут уставать? Может быть вы недовольны из-за ошибок…

— Не то, я… — Мандриков замялся. — Беречь ты должна себя, и мы тоже должны.

— Ах, вот вы о чем. — Лицо Наташи снова стало пунцовым. — Нет, мне нетрудно. Я сильная.

Михаил Сергеевич по голосу Наташи понял, что дальнейший разговор только обидит ее, и перешел к делу:

— Вот прошу тебя, — он протянул ей протокол, — срочно перепечатай решение ревкома о стоимости доллара. Коммерсантам и хозяевам кабачков Еремеев разнесет. Один экземпляр вывесишь в коридоре. Пусть все читают. И больше сегодня не работай. Отдыхай. — Он пошутил: — Негоже нам, ревкомовцам, эксплуатировать женщину.

— Ладно, ладно, — отмахнулась Наташа. Было непривычно, что ее называют женщиной.

Мандриков вернулся в кабинет и приоткрыл дверь в коридор, набитый людьми. Гул стих. На него смотрели с острым любопытством. В лицо мягко ударил теплый спертый воздух. Детина с широкой бородой надвинулся на него и, дыша табачным перегаром, сипло спросил:

— Когда же новая власть с народом будет говорить? Все сидите, пишете, а нам, может, невтерпеж.

— Ну, раз невтерпеж, то заходи.

Михаил Сергеевич шире распахнул дверь и позвал Еремеева:

— Помоги Наташе.

Тот вынырнул из толпы и юркнул в кабинет. Неказистый, в потертом малахае, с глазами, изъеденными трахомой, он был неприятен. Когда шли аресты колчаковцев, Еремеев помогал ревкомовцам, и как-то само собой получилось, что он стал своим человеком, охотно выполняющим любое поручение. Михаил Сергеевич уже не раз подумывал поговорить с ним, но не было времени.

— А мне с тобой нечего шушукаться за дверьми. — В голосе бородатого слышался вызов. — Ты при людях говори.

— О чем же? — Мандриков изучающе смотрел на собеседника. В его большой фигуре чувствовалась сила. Голова крепко сидела на широких плечах. Больший с яркими белками глаза смотрели весело и смело. Одет он был небрежно и бедно.

— О том, как ваша жизнь пойдет дальше.

— А так, как вы ее поведете, — улыбнулся Мандриков. — Вы же теперь сами хозяева своей жизни.

— А вы власть, — с насмешкой и какой-то скрытой надеждой сказал бородатый.

— Советская власть — значит, ваша, — пояснил Михаил Сергеевич. Его все больше тревожила

напряженная тишина за спиной бородатого.

— Как же это понять? — Бородач с прищуркой посмотрел на Мандрикова, точно прицелился. — По чему же судить, что власть наша?

— Вы довольны были колчаковскими правителями — Громовым и его подручными?

В коридоре зашумели. Послышались нелестные возгласы в адрес колчаковцев. Мандриков обратил внимание, что среди собравшихся не было богатых жителей Ново-Мариинска, коммерсантов.

— Во как сыты, — бородач выразительно провел пальцем по бороде. — По самую завязку. Но ты не увиливай от моего вопроса!

— Я и не увиливаю. Могу сообщить вам, что ревком заканчивает следствие по делу колчаковцев, которые грабили всех, истязали и готовились всю эту землю, — Мандриков даже топнул, — отдать американцам.

— А чего ее отдавать, они и так тута хозяйствуют! — выкрикнул кто-то из полутемной глубины коридора. — Что хочет, то и делает здеся Свенсон.

— Не будет больше. А завтра вы сами спросите с колчаковцев. Судить их будете. Как решите, так и поступим с ними.

— Значит, должок с них разрешается получить, весь должок? — Бородач задумался.

— Весь, — Мандриков почувствовал симпатию к бородачу, участливо спросил: — Много тебе Громов должен?

— Хватит, — с неожиданной злобой ответил тот и строго посмотрел ему в глаза. — Вот завтра я и посмотрю, какая это я есть власть.

— Где будет суд-то? — донеслось из толпы.

— В три часа в доме у Тренева. У него просторно.

Новость оживленно обсуждалась, но Мандриков уже не прислушивался к голосам. К нему протискивался Антон. Он был взволнован. Крутым плечом отодвинув бородача, ниже которого он был на две головы, и не обращая Внимания на его ворчание, он торопливо проговорил:

— Михаил Сергеевич! Берзин срочно зовет.

— Что случилось? Что у Августа?

— Зовет вас, — Мохов уклонился от ответа. — Идемте.

В это время из кабинета показался Еремеев. В руке он держал лист бумаги с машинописным текстом.

— Читайте, люди! — крикнул Еремеев.

— Что такое? О чем?

— Каюк доллару, — Еремеев с размаху пришлепнул листок к стене.

Тут же все бросились читать и так прижали Еремеева, что он истошно взвизгнул:

— Дух выжмете, окаянные!

— Громов не выжал — жив будешь, — ответил кто-то, и многие засмеялись. — А ну, кто впереди, читай!

Мандриков быстро оделся и следом за Моховым стал выбираться из правления. Когда он был у двери, до него донеслось:

— Вот это да! Хватили!

— Правильно!

— Вот она, новая власть! Наша!

— Американцы Не пойдут на это.

— Доллар — деньга, рубль — дерьмо!

На крыльце на Мандрикова сразу же набросилась пурга. Белесая мгла ухала и выла на разные голоса, швыряла в лицо пригоршня сухого снега, засыпала глаза.