Пункт проката
Шрифт:
– А, кстати, не худо бы заглянуть сюда на днях. Говорят, там личные вещи классиков, портреты и все такое...
– Непременно!
– горячо подхватывали остальные.
– Сейчас выпьем в "Сверчке" по чашечке - и сюда. В конце концов это просто стыдно!
После этого вся компания просиживала в "Сверчке" до полуночи, слушая обстоятельные рассказы Измаила о том, отчего нынешний кофе в подметки не годится тому, что бывал раньше.
Я не знаю, почему так происходит. Быть может, людей сбивает с толку табличка "Вход свободный". Народ у нас искусство
Как бы то ни было, я решил отметить первый день отпуска чем-нибудь необычным, пусть даже экстравагантным (тем более, что отпускных денег я еще не получал). Поколебавшись напоследок, не заглянуть ли предварительно в "Сверчок", я пересек улицу и направился к дверям музея. Сегодня так и так был день решительных поступков.
К удивлению, привычного объявления на дверях не оказалось. Более того, массивная кованая дверь, видевшая на своем веку всех шестерых Иванов и трех Петров (в том числе Грозного и Великого) была свежеокрашена в гигиенический тускло-коричневый цвет.
Чудес на свете много! Два-три мазка малярной кистью и нету больше редкостного изделия древних кузнецов. А являет себя миру невзрачная скучная дверка, ведущая, с первого взгляда, в подсобку какой-нибудь там тарной базы и скрывающая за собой каморку с метлами, лопатами и парой мятых ржавых тазов. Всего-то и нужно для чудесного преображения каких-то полведра простой казенной краски.
Мы любим вмешиваться решительно во все на свете, если, конечно, это нам ничем не грозит. Подивившись мании перекрашивать старинные монастыри и колокольни в тоскливые индустриальные цвета, я ухватился за ручку - и тут же понял, что производственную эстетику наводили буквально вчера. Кажется, на своих ладонях я унес всю краску, доставшуюся кованой ручке, и она вновь засветилась благородными медными тонами.
Теперь и вовсе терять было нечего. Дверь приоткрылась, и я вступил под своды музея им. Положительного героя, держа руки нарастопырку, как хирург или же как участник торжественного собрания, приготовившийся к бурным одобрительным аплодисментам.
Скажу сразу: ничего мало-мальски литературного я в вестибюле не обнаружил. Бросилась в глаза бочка с цементом, наполовину опорожненная, носилки со следами раствора, а поотдаль стоял заляпанный стул, на сиденье коего (на газетке) лежали скелетик рыбки и надкусанный помидор.
– Эй!
– крикнул я гулко.
– Есть тут кто? Ремонт, что ли, у вас?
Никто не ответил мне. Пахло чем-то едким, строительным. Над дверью в конце вестибюля под самым потолком сидел в драной пыльной паутине средних размеров крестовик и злобно взирал сверху на ремонтные безобразия.
– Хозяева есть?
– спросил я паука.
Паук немедленно перебрался в щель между кусками облупившейся
Разумеется, проще всего было поворотить оглобли в "Сверчок". Но движимый любопытством (а также желанием где-нибудь помыть руки) я локтем открыл следующую дверь и вошел в просторный зал, опять же с овальным низеньким потолком, узенькими окошками и кирпичными нештукатуренными стеками.
Ремонт, как видно, еще не коснулся этого помещения, бывшего много веков назад то ли общей спальней, то ли трапезной, где после дневных трудов собирались монахи (монаси) и в благочестивом молчании проворно хлебали щи с монастырской капустой.
Посреди на каменном полу стоял небольшой вскрытый ящик с гвоздями, а сверху - молоток. На этом обстановка трапезной полностью исчерпывалась.
Я было уже приготовился покинуть негостеприимные палаты, но, скосив глаза вправо, заметил на стене портрет. Из толстых резных рам пронзительно взирал на меня худощавый мужчина лет пятидесяти, чрезвычайно строгого и насупленного вида. Глаза его были устремлены на мои заляпанные ладони и, казалось, говорили: "И где ж это, братец, тебя так угораздило? Экий ты пакостник!"
Я проворно спрятал руки за спину и наклонился поближе, пытаясь разобрать подпись под портретом и год создания. В это время сзади кашлянули. Я живо обернулся и увидел очень маленького кругленького старичка, восседающего на табуретке слева от входной двери, в тени. Старичок смотрел на меня всепонимающими глазами и молчал. Молчал и я.
В конце концов это показалось неудобным.
– Державин?
– уважительно спросил я, кашлянув, и покивал на портрет.
Всепонимающий старичок удивился до чрезвычайности.
– Извините, как вы сказали?..
– Да вот, портрет, говорю... Державина, да?
Миниатюрный старичок с завидной энергией сорвался с табуретки, подбежал к портрету и внимательно его осмотрел. Затем обернулся и уставился на меня с укоризной. Для этого ему пришлось задрать голову до невозможности.
– Простите, - сконфуженно пробормотал я.
– Давно как-то не видал портретов писателей. В школе-то я все больше по физике да по матема...
От возмущения на лысой голове старичка взвился дыбом последний реденький локон.
– Это Краснопевцев, - произнес он внушительно.
– Иван Дмитриевич Краснопевцев собственной персоной! Что вы, батюшка!
– А, - сказал я, мучительно напрягая память.
– Как же. Это же Краснопевцев! То-то я смотрю...
Старичок совершенно удовлетворился моим раскаянием, но тут же насторожился и спросил с беспокойством:
– А у вас паспорт с собой?
Мне стало не по себе.
Дело в том, что последние паспорта отменили лет двадцать тому назад. Каждый взрослый человек носит с собой небольшую пластиковую карточку с закодированной информацией, да и то скорее всего эта штука доживает последние дни.