Пуля, Заговорённая...
Шрифт:
Не дождавшись ответа, Моторин плюхнулся на своё место у окна и несильно двинул Римшу по раскачивающимся ногам:
— И ты тут ещё вонищу развёл, убери свои топалки!
Римша подтянул ноги на полку:
— А что я-то? Вон у нас герой нашего времени,— и ткнул не совсем чистым пальцем в сторону отвернувшегося к стене сослуживца.
Тот упорно продолжал молчать.
Наблюдавший до этого за товарищами и не принимавший участия в одностороннем диалоге старшина, скорбно покачал стриженной под ноль головой и почти трагично произнёс:
— Петруха,
— Вот-вот,— влез со своим комментарием ситуации неугомонный Римша,— по пузырю на каждые сутки пути…
Дослушав его реплику до конца, Павлюченко продолжил:
— Пожрать-то на любой станции купим, а вот нормальной водки не палёнки где найдёшь, а, Петруха?
Синельников молчал, как рыба об лёд и всё тут.
— Вот за это тебе точно нужно башку оторвать,— распалился теперь уже и Аркаша,— обрёк нас на сухое возвращение домой, ты просто мазохист какой-то…
— Во-во,— вставил словечко Римша,— молчаливый извращенец, как говорится, в тихом омуте бесы водятся.
Услышав последнюю реплику Володьки, Илюха словно подпрыгнул на месте:
— Но мы-то тут при чём? Хоть бы перед самым отправлением нам сказал, что мы без жрачки и пойла остались…
— О себе не думаешь, хоть бы о сослуживцах побеспокоился!— подлил масла в огонь Римша.— Где хоть рюкзак забыл?
Синельников тяжело и глухо вздохнул на своей полке, но так и не обернулся, так ничего и не ответил ругавшим его боевым друзьям.
В купе воцарилось напряжённое молчание. Хорошо было слышно, как, неумело подражая Владимиру Высоцкому, из своего конца вагона горланил Серёга Богомолов:
Десять лет терзали русских по станищам, А царьку такое было не в срамище. Пусть загадят его холмик, чёрны вороны, И молвой не помянут во все стороны. Нынче ратные полки в горы брошены, А поля-то всё равно другими скошены. А поля вокруг станиц другими сажены, На погостах все кресты позагажены… Понял я лишь на войне, что мы русские, Синеокая моя, светло-русая…Мужики были явно обижены на «кинувшего» их товарища. Во всём вагоне уже потихонечку от командира отряда и сопровождающего полковника из министерства попивали за возвращение домой, закусывая распотрошенными «сухпаями». И только они героически преодолевали голод и желание накостылять прапору Синельникову по первое число. За окном пробегал неказистый пейзаж грязных кавказских полустанков.
— Так, ладно,— принял решение «бригадир» купе старлей Моторин,— Аркаша, сходи к проводникам, посмотри по расписанию, скоро ли ближайшая станция, где можно будет купить поесть.
Павлюченко одновременно и комично, и браво приложил ладошку лодочкой к правой брови, как это обычно делают
— Есть, мой женераль…
И удалился в конец вагона.
— А ты, Вовчик, слезай с полки и пошуруй в наших вещмешках, может, завалялось, что из съестного, обедать будем.
Слезая, Римша спросил:
— И в Петрухином рюкзаке тоже смотреть?
Илья только рукой махнул:
— В его не надо, пошёл он, ваще, к такой-то матери…
Вскоре вернулся старшина, доложил:
— Весь вагон потихоньку бухает, командармы во главе с Павелецким в штабном купе тоже. Ближайшая остановка на двадцать минут, где торгуют продуктами, будет где-то через четыре часа.
— Вот блин,— оторвался от досмотра ручной клади Римша,— с голодухи опухнем.
— Зато потом пива купим,— резюмировал Павлюченко и полез в свою сумку,— где-то у меня пару банок тушёнки затерялось…
Пока все были заняты делом, Синельников только скорбно вздыхал на своей полке изгнанника. Общими усилиями собрали на стол. Вскоре на нём красовались две банки тушёнки свиной и говяжьей, сухари, граммов двести карамелек и две луковицы.
— Не густо,— подвёл итог Моторин.
— Ничего, вот теперь с голодухи не опухнем,— озорно улыбнулся Римша и извлёк откуда-то из своих многочисленных карманов на камуфляже темно-коричневый стограммовый пузырёк,— спирт, брателлы…
— Оба-на,— загорелись глаза у Илюхи.
— Откуда взял?— спросил не меньше друга удивлённый и обрадованный находкой Павлюченко.
Римша солидно откашлялся и профессорским голосом, как он себе этот самый голос представлял, заговорил:
— Цените, милиционеры, не закроил, делюсь, пользуйтесь моей добротой пока живой, чистый медицинский спирт, фанфурик почти канолевый, непочатый. Для себя, можно сказать, берёг, на чёрный день, который начался бы с похмельного синдрома…
— Откуда взял,— повторил вопрос Аркаша.
— Помните,— поднял к потолку свой не совсем чистый палец «профессор кислых щей» Римша,— у меня какая-то аллергическая сыпь была в начале командировки? Начмед военной комендатуры мне выдал спирт её протирать, заметьте, не скряга Зольников. Так сыпь сама прошла, а спирт сохранился…
На радостях Павлюченко заколотил в спальную полку над головой:
— Эй, балаболка молчаливая, спускайся, кушать подано.
Все, улыбаясь, посмотрели в спину Синельникову. Тот поворочался в своём немудрёном укрытии и в первый раз со времени, как тронулся поезд, произнес нечто членораздельное:
— Я не хочу, спасибо…
— Ну, хозяин — барин,— произнёс Моторин,— не хочет не надо, нам больше достанется… Римша, разливай!
Вскоре развели минералкой спирт по кружкам, вскрыли «тушняк», покромсали луковицы на пахучие кругляки. С привычным металлическим звоном сдвинули эмалированные фронтовые кружки. Моторин произнёс, сообразно торжественности момента, речь:
— Ну, мужики, за победу!
— За неё родимую…
— Чтоб нашим врагам тепло и сухо было в каменистых могилах…— согласились со старлеем и остальные.