Пучина
Шрифт:
Боровцов. Все это – суемудрие, мечта. Мы на этом свете все равно, что в гостинице; там уж где ты ни живи, все один конец. Семейный человек живи в своей семье, потому он – глава. Куда я, семейный человек, поеду? Конечно, кто праздношатающий…
Переярков. Или по службе…
Турунтаев. Пошлют, пойдешь.
Боровцов. Про службу что и говорить! Служба особь статья. Если ты по службе куда идешь, так уж это, значит, твое должное.
Переярков.
Турунтаев. Нам везде свой дом.
Боровцов. И опять же ваша пешая служба супротив морской много легче. Вы то возьмите: другой раз пошлют с кораблем-то отыскивать, где конец свету; ну и плывут. Видят моря такие, совсем неведомые, морские чудища круг корабля подымаются, дорогу загораживают, вопят разными голосами; птица Сирен поет; и нет такой души на корабле, говорят, которая бы не ужасалась от страха, в онемение даже приходят. Вот это – служба.
Погуляев. Что они говорят?
Кисельников. Добрые люди, друг мой, добрые люди; ты критику-то оставь. Они – люди неученые, это правда; зато сердце у них лучше нашего. Подойдем к ним, я тебя познакомлю. (Подходят.)
Боровцов. Вот и жених. Где это ты запропал? Посмотри, невеста-то уж плачет, что давно не видала.
Глафира. Ах, что вы, тятенька! Даже совсем напротив.
Боровцов. А ты, дура, нарочно заплачь, чтоб ему было чувствительнее.
Кисельников. Вот позвольте познакомить вас с моим товарищем.
Боровцов. Оно конечно, без товарищев нельзя; только уж женатому-то надо будет от них отставать; потому от них добра мало. А как ваше имя и отчество?
Погуляев. Антон Антоныч Погуляев.
Боровцов. Так-с. Состояние имеете?
Погуляев. Нет.
Боровцов. Плохо. Значит, вы моему зятю не компания.
Кисельников. Это все равно, мы с ним с детства друзья.
Переярков. Вы кончалой?
Погуляев. Да, то есть я кончил курс.
Переярков. Ну, я про то-то и спрашиваю. Из разночинцев?
Погуляев. Из разночинцев.
Переярков. Из мещан или из приказных детей?
Погуляев. Мой отец был учитель.
Переярков. Ну, все одно что из приказных. Теперь разночинцам дорога, кто кончит в университете.
Турунтаев. Вы в военную! Через полгода офицер, дворянин, значит; вы грамотей, так, пожалуй, казначеем сделают; послужите, роту дадут; наживите денег да крестьян купите – свои рабы будут. Вы ведь не из дворян, так это вам лестно.
Переярков. Хорошо и в штатскую. Я до титулярного-то двадцать пять лет служил, а вас, гляди, года через четыре произведут.
Погуляев.
Переярков. Не одобряю.
Погуляев. В учителя хочу.
Переярков. Ребятишек сечь? Дело! Та же служба. Только как вы характером? Строгость имеете ли?
Турунтаев. Пороть их, канальев! Вы как будете: по субботам или как вздумается, дня положенного не будет? Ведь методы воспитания разные. Нас, бывало, все по субботам.
Погуляев. Уж я, право, не знаю.
Турунтаев. Нет, вы не годитесь в учителя, и в военную не годитесь – я по глазам вижу. Вы лучше в штатскую.
Кисельников. Погулять бы теперь.
Боровцов. Нет, уж мы, брат, нагулялись. Гуляйте вот с женой, с дочерью, а мы пойдем посидим, отдохнем.
Боровцов, Переярков и Турунтаев уходят.
Боровцова, Глафира, Погуляев и Кисельников.
Боровцова. Куда еще гулять! Я уж и так ноги отходила.
Кисельников. Сядьте, маменька, тут вот на скамеечку, мы подле вас будем.
Погуляев(Глафире). Вы очень любите своего жениха?
Глафира молчит.
Что же вы мне не отвечаете?
Боровцова. А ты скажи: «Столько, мол, люблю, сколько мне следовает».
Глафира. Как же я могу про свои чувства говорить посторонним! Я могу их выражать только для одного своего жениха.
Кисельников. Какова скромность!
Боровцова. Вы про любовь-то напрасно. Она этого ничего понимать не может, потому что было мое такое воспитание.
Погуляев. А как же замуж выходить без любви? Разве можно?
Боровцова. Так как было согласие мое и родителя ее, вот и выходит.
Погуляев. Вы чем изволите заниматься?
Глафира. Вы, может быть, это в насмешку спрашиваете?
Погуляев. Как же я смею в насмешку?
Боровцова. Нынче всё больше стараются, как на смех поднять. Хоть не говори ни с кем.
Глафира. Обыкновенно чем барышни занимаются. Я вышиваньем занимаюсь.
Погуляев. Что ж вы вышиваете?
Глафира. Что на узоре нарисовано: два голубя.
Погуляев. А еще чем? Неужели только одним вышиваньем?
Глафира. Маменька, что же мне еще ему говорить?
Кисельников. Ну что ты пристал! Этак, конечно, сконфузить можно.