Птичье молоко

Гицарева Ульяна Борисовна

Зоя. Ты читать-то своё хотела? В газету печатать понесла? Так давай. Послушаю, куда тебя девать.

Бабушка. Я одной загадке посвятила стихотворение.

Зоя. Ерунда. Стихи надо людям или там событиям посвящать. Путчу там или королеве какой.

Бабушка. Были б люди да события, посвятила им бы, а так – загадке. «Сидит дед, в сто шуб одет. Кто его раздевает, тот слёзы проливает».

Замолкает и хитро смотрит на Зою. Зоя молчит и напряженно смотрит на Бабушку.

Ну?

Зоя. Чё?

Бабушка (очень

громко). Не отгадала? Лук же это! Лу-ук!

Зоя. Тьфу. Язви тя… Ну и чё с того? Это не ты сочинила.

Бабушка. Знаю. Я вот что сочинила (достает из сумки тетрадный весь исписанный простым карандашом листок, читает):

Бабушка Старая ЛучихаПеленает внучонка тихо.Надела распашонку,Ползунки, завернула в пелёнку.Прибежала мама ЛучинаИ тоже запеленала сына.Показалось Лучинке, сестренке,Что братец её без пелёнки.Закрутила Лучок в пелеринкуИ положила спать на перинку.Подрастает лук-сынок,Лук-братишка,Лук-внучек!

Зоя. Да. Ничё так. Молодец. А они тебе хоть прибавку какую за это к пенсии дадут или ты опять… для души?

Бабушка (беззаботно). Конечно, для души. И ещё я написала сказку «Галина Бланка буль-буль».

Зоя. Какое странное название.

Бабушка. Как белая волшебная курочка Галина Бланка из заграничного королевства спасла тридесятое царство, в котором перевелись все куры.

Зоя. И зачем ты её назвала так? Так же сейчас нельзя. Это ж реклама. За это так-то деньги платят.

Бабушка. Это с остротой. Метафора это. Про то, как мы в 90-ые жили голодно, как в войну, и как стали продавать нам эти кубики из Америки. Как мы пили бульон, а не воду, и были счастливы. И сказка как вот эта птица из заграницы спасла всех.

Зоя. Не знаю… ворошить… Ты как маленькая девочка. Сколько тебе лет? Какие-то сказки… Забот нет у тебя, вот что. Потому что забота – это всегда о ком-то. Потому что «за». За кем-то, ради кого-то. А о себе – это не заботы. Занять себя нечем, вот ты по газетам бегаешь.

Бабушка. Так это ведь я как раз для всех, я напишу, все прочитают. Я о них забочусь.

Зоя. Да славы хочешь, небось… Бабушкины сказки…

Бабушка. Я никому не бабушка. Так пусть им хоть… А ты, Зоя, злая.

Зоя. Я не злая. Я жалею тебя и говорю то, что другие не скажут. Ты не видишь, что за нас неловко, что стыдно, когда старуха в поэтессы заделалась.

Бабушка. Я зря пришла.

Зоя. Тьфу на тебя! Я ж от всей души… Доставай конфеты. Давай. И вообще… давай-ка почитай мне. Газета-то с собой? Узнаем кто в этот раз хороший человек.

Сон 1

Бабушка. Когда мне было восемнадцать лет, меня преследовал один и тот же сон. Как будто

мы сидим с папкой на кухне. И там совсем не тепло, как бывает на кухне от готовки еды или закипающего чайника. На кухне холодно, шмелём гудит холодильник, и окна запотели. И тут из духовки к нам выходит моя, уже умершая тогда, бабушка. Выходит и говорит: «Безобразие, хоть бы тесто на пироги поставила. Какая из тебя вырастет мать». Я во сне не пугаюсь бабушки, а пугаюсь её слов. Какая ж из меня вырастет мать? И стыдно, стыдно. Даже рассказывать сон никому не стала. Так он мне всё и снился, и снился. Пока мы не переехали в новый дом, с новой кухней и папка мне не сказал: «Надо выбросить твою старую кровать, ты на ней уже семь лет спишь, и бабушка твоя на ней до этого двадцать спала. Пока не умерла, прямо на этой кровати. Старая уже кровать. Пора выбросить».

Сцена 3

Небольшое помещение, столы рядами, на которых разложены всевозможные спортивные снаряды, фотографии. Люда фотографирует, почти не прицеливаясь, всё подряд. Грыжев ходит за ней следом между столов.

Грыжев. Вот такой, значит у нас музей спорта. Пока что при школе, но я через мэрию, хочу перевести его в статус городского.

Люда (останавливается напротив сухого дерева, воткнутого в кадку). А это здесь к чему?

Грыжев. Вот (показывает на рядом висящую черно-белую фотографию, где изображен мужчина рядом с деревом.) Это то самое дерево. На фотографии мы видим нашего великого легкоатлета Валерия Терентьева рядом с этим самым деревом.

Люда. А как оно здесь оказалось?

Грыжев. Я его вырвал и принёс в музей, как экспонат.

Люда. Живое?

Грыжев. Живое. Но я земли вот ему в кадку подсыпал.

Люда. А засохло почему?

Грыжев. Не прижилось.

Люда. Вы один его вырвали?

Грыжев (с удовольствием). Один.

Люда (себе под нос). Браконьер.

Грыжев. А еще я думаю расширить тематику музея. Сделать музей музыки и спорта!

Люда. Боже мой…

Грыжев. В музеи ходят в основном школьники. Нужно их вдохновлять на изучение второстепенных предметов. Пусть не думают, что если физкультура и музыка раз в неделю, так можно прогуливать!

Люда. А вы же, кажется, на преподавателя физкультуры учились?

Грыжев. Неважно. Важен не предмет, а масштаб личности. Я же не стал простым учителем, я стал директором спортшколы. Директором! Школы! А теперь и директор музея!

Люда. Спорт.

Грыжев. Неважно. Важна сила… (Видит, что Люда отвернулась к дереву.) Вы, Люда, согласны?

Люда. Я не знаю, что важно… Бедное, бедное дерево. Пострадало за то, чтобы умасштабировать чью-то личность. Обреченно здесь гнить, пока Вы не соберётесь на пенсию. Так и жило незачем, не стало ничем полезным, только от того, что какой-то спортсмен рядом с ним сфотографировался. Никогда не быть ему даже табуреткой.