Птичье гнездо
Шрифт:
– Превосходно. Если вы настаиваете, я могу носить шляпку, пока не пройдут июльские холода.
– Да вы надо мной иронизируете, юная леди. Остриженная и дерзкая.
Она рассмеялась, и доктор удивленно посмотрел на нее.
– Я счастлива, – проговорила она и замолчала, прислушиваясь к эху собственных слов, пораженная их значением. – Счастлива.
– Я не возражаю. Можете даже смеяться, если угодно. У вас были какие-нибудь трудности с тетей? Ссоры? Неловкие моменты?
– Нет, – неуверенно ответила она. – Впрочем, она, кажется, стала меньше нервничать.
– То, что ей пришлось пережить, – тяжелое испытание для человека с таким… таким…
– Вы про грязь? – Она нахмурилась, соображая, как лучше донести свою мысль. – Не думаю, чтобы я преследовала цель навредить тете Морген. Я помню, как я это сделала, и я не хотела ее расстроить, просто что-то должно было случиться, что-то вроде взрыва, только не изнутри – у меня не было сил, – а снаружи.
– Допустим. – Доктор, предпочитавший, чтобы говорил он, не дал ей закончить. – Конечно, решительный шаг был необходим, дабы приблизить развязку, и борьба между личностями достигла такого накала, что они просто застыли. Необходимо было нарушить равновесие между ними, позволить кому-то одержать верх. Пришлось привлечь вашу тетю – чтобы разомкнуть этот порочный круг. Это… – Доктор замолчал, изучающе глядя на нее. – Это была битва не на жизнь, а на смерть. – Он весело кивнул. – В Килкенни как-то жили два боевых кота. И вот от боевых котов осталась пустота.
Неужели она так себя вела? Неужели вытворяла такие вещи? Вот с этой головой на плечах, вот этими руками? Она до сих пор чувствовала на пальцах липкую грязь и слышала собственный смех. Оглядев свою одежду, она со странной нежностью вспомнила, как в бешенстве рвала эту блузку и как в неожиданном приступе любви к себе утюжила эту юбку. Вспомнила, как царапала собственное лицо. Она посмотрела на свои руки, на нежные пальцы с овальными ногтями. Подняла правую руку и, плавно поднеся ее к горлу, осторожно сжала пальцы. Доктор сказал что-то резкое, и она засмеялась, тряхнув остриженной головой.
– Я просто дурачусь. Помню, как делала это, но не могу понять, почему.
Не глядя на пациентку, доктор раскуривал трубку.
– Как думаете, они ушли? – Он впервые спросил об этом прямо.
– Да. Ушли. – Она в задумчивости прикрыла глаза. Ей казалось, будто она идет впотьмах, вытянув вперед руки в надежде нащупать какой-нибудь твердый предмет. – Слились воедино. Как растаявшие снеговики.
Раскурив наконец трубку, доктор удовлетворенно кивнул.
– Полагаю, можно сказать, что вы вобрали их в себя.
– Съела, – поправила она и радостно вздохнула.
– Как бы то ни было, еще рано говорить гоп. Вы уверены в себе, постриглись, свободно держитесь, говорите, что счастливы. Но позвольте вам напомнить, вы недавно съели четырех ваших сестер.
– Вам меня не поймать, я – пряничный человечек, – заявила она. – Доктор Ронг.
Доктор нахмурился.
– Как я уже сказал, радоваться рано. Можете, конечно, потешаться над доктором, но, поскольку вы уверяете, что совершенно здоровы, в следующий раз мы можем начать интенсивное лечение и возобновить гипнотические сеансы. Будем скрупулезно, не упуская ни одной мелочи, изучать вашу болезнь, пока не найдем ответ на ваш вопрос «почему?» Мы не остановимся, пока…
– Вы меня наказываете? Только за то, что я смеялась?
– Поосторожнее, моя дорогая юная леди. Малого того, что вы снова меня перебили, так вы еще и дерзите. Я пытаюсь донести до вас, что я крайне обеспокоен вашим состоянием. Мы должны узнать все о вашем прошлом, чтобы заглянуть в…
– Мое будущее? Но что, если…
– Вот,
– Вечером я могу совсем отбиться от рук. – Не в силах сдерживаться, она хихикнула. – Я от бабушки сбежала, я от дедушки сбежала.
– Прошу прощения?
– Я – пряничный человечек.
Доктор покачал головой и встал, указывая на дверь.
– Приятно, не скрою, видеть вас в столь приподнятом настроении. Однако мне не нравится, что его источник – насмешки надо мной. До вечера.
– Когда мы будем втроем с тетей Морген, я смогу перебивать вас, когда захочу.
– Как бы не так. Когда мы втроем, перебивает тетя Морген. Восхитительная женщина, только чересчур словоохотливая.
Она вышла от доктора Райта, смеясь, с ясной головой и отчетливым ощущением, что сегодняшний день отличается от предыдущих. Медленно, никуда не спеша, прошлась до автобусной остановки на углу. Она одна, у нее нет имени, она отрезала волосы, она пряничный человечек… Ей хотелось продлить эти мгновения полной свободы и в то же время больше не было страшно, что они никогда не повторятся. Сегодня четверг, они работают до семи, подумала она и перешла на другую сторону улицы. Здесь останавливался автобус, который шел до музея.
Конечно, она помнила, что когда-то ходила в музей каждый день, и даже помнила целые абзацы и страницы написанных ею писем и описей. Она прекрасно представляла себе, как выглядит ее бывшее рабочее место, и знала, что однажды, когда она уже не работала здесь, приходила в музей как посетитель, только не пошла дальше первого этажа и бесцельно бродила из зала в зал. Знай она тогда, зачем пришла, оно бы осталось в памяти, но тот серый день запомнился ей только чувством безграничного одиночества, хотя в музее она была не одна. Присев на банкетку, она наблюдала за другими посетителями, уверенно перемещавшимися от экспоната к экспонату. Интересно, зачем она в тот раз ходила в музей? Придвинувшись к окну, чтобы посмотреть, где едет автобус, она вспомнила другие поездки и свой побег в Нью-Йорк. Она одновременно спала и бодрствовала. Говорила с женщиной в зеленом шелковом платье. Прижимала к себе чемодан.
Автобус остановился прямо у музея, и, спустившись с высокой подножки, она увидела перед собой знакомое строгое здание из белого камня. Выглядит хорошо, отметила она, совсем не изменилось после ее ухода. До чего же приятно было прийти в музей за воспоминаниями из собственного прошлого и вместе с ними найти здесь прошлое всего человечества. А вдруг девушка, работавшая в канцелярии и называвшая себя Элизабет Ричмонд, на самом деле была из каменного века, нет – из ледникового периода?
Прямо у входа посетителей встречала белокаменная статуя генерала Заккиуса Оуэна, в честь которого – весьма сомнительную, надо сказать, честь – построили музей. Генерал Оуэн по-прежнему сидел, положив ногу на ногу (то ли он так и не удосужился поменять ноги, то ли поменял их несколько раз и в итоге принял ту же позу, в какой она видела его в свой прошлый визит), подперев рукой подбородок и поставив локти на каменный стол, неподвижно глядя в каменную книгу с выражением скуки и отчаяния на лице (мог бы перевернуть хотя бы пару страниц за это время). Какой же генерал, подумала она, сидит над книгой в разгар боя? Видимо, он олицетворял победу разума над грубой силой, и потому громоздкий меч, торжественно украшенный лентами, просто лежал у ног статуи.