Птицеферма

Солодкова Татьяна

— Не надо, — отказываюсь.

Он ничего не отвечает. Идет к двери.

— Пересмешник! — окрикиваю внезапно даже для самой себя.

— Угу? — оборачивается, уже взявшись за ручку.

Обращаю внимание, что он успел натянуть на себя футболку. Руки в синяках и ссадинах, опухшая губа… Для человека, которого вчера чуть не убили, Пересмешник выглядит просто прекрасно.

— Ты не моя нянька и не мой ангел-хранитель, — слово в слово повторяю фразу, сказанную Эмбер Николс Нику Валентайну много

лет назад.

Мне нужно увидеть реакцию Пересмешника. Мне это жизненно необходимо.

Кажется, или его глаза на мгновение расширяются? Или же я так старательно пытаюсь увидеть то, чего нет?

Пересмешник спокойно пожимает плечом. На его губах появляется улыбка.

— Так и ты вроде не медицинская сестра.

Касается пальцем своей свежезашитой брови — на случай, если я вдруг не поняла намека, — подмигивает и скрывается за дверью.

Ник, если это правда ты, я тебя убью.

Сперва расцелую, а потом убью.

ГЛАВА 21

— О чем вы вчера разговаривали с Филином?

Сижу на краю кровати, заплетая волосы в косу. Пересмешник — у окна, только что натянул через голову футболку поверх перевязки на ребрах. Его лицо как раз появляется из горловины, когда я задаю вопрос.

Пожимает плечом.

— О тебе.

Очень интересно.

— И что он сказал?

— То, что я сделал опрометчивый выбор, и ты… э-э… дай-ка вспомнить… что-то вроде паршивой овцы в стаде. Да, так и сказал.

— А ты?

— Сказал: «Что поделать — у меня дурной вкус».

— А он?

— Сказал, что я не прав.

— А ты?

— Напомнил ему, что это совершенно не его дело.

— А он?

— Напомнил мне, что на Птицеферме любое дело — его.

— А ты?

— Это игра в перекличку? — припечатывает меня пристальным взглядом.

Не остаюсь в долгу: упрямо смотрю в ответ.

Пересмешник первым отводит взгляд.

— Нам на завтрак пора, — качает головой в сторону двери. — Филин не терпит опозданий. Это он мне тоже напомнил.

Не спорю. Завязываю узел на шнурке, закрепляя косу, и встаю.

Вместе выходим из комнаты, идем по коридору. Молчим.

Мне не нравится то, что происходит. Вчера потеря сознания и новые воспоминания выбили меня из колеи, и вместо того, чтобы задать сегодняшние вопросы еще прошлым вечером или отправиться на разведку к люку у реки, я завалилась спать. Мало того — на одной кровати с Пересмешником. Вторую ночь подряд. Чего никогда не делала с Пингвином.

Кровать довольно узкая, и лежать, не касаясь друг друга, практически невозможно. И все же я спала крепко и без снов, бессовестно греясь о бок человека, мотивов поступков которого все ещё не понимаю. Как и не могу определиться со своим к нему отношением.

А Пересмешник… В эту

ночь он руки не распускал и, вообще, вел себя паинькой на своей половине кровати. Даже во сне не обернулся ко мне ни разу.

Скорее всего, дело в ребрах и других последствиях состязаний. Но что будет тогда, когда он полностью оправится? Сильно сомневаюсь, что нового сожителя остановят предупреждения Пингвина о моем древообразном поведении в постели. В конце концов, самого Пингвина не остановило.

И я должна буду подчиниться.

При одной мысли об этом сводит зубы.

Пересмешник прав: я испытываю к нему симпатию. Мне приятно его общество, нравится с ним разговаривать, комфортно находиться наедине. Но также я прекрасно понимаю, что стоит ему потребовать физической близости — того, на что по правилам Птицефермы он теперь имеет полное право, — все это рухнет.

А что если я откажу? Пингвину ведь отказала.

После того, как срослись мои ребра, больше не отказывала…

Станет ли Пересмешник применять физическую силу или просто-напросто пожалуется Филину? Пингвин делал и то, и другое.

— Эй, у тебя такое лицо, — на подходе к столовой Пересмешник усмехается и легонько толкает меня локтем в бок.

Вскидываю на него глаза; хмурюсь.

— Какое? — огрызаюсь.

— Будто на плаху собралась. Брось, это всего лишь завтрак, — весело подмигивает, сияя ясными голубыми глазами.

Красивый, зараза. А у меня все внутренности скручивает в тугой узел при одной мысли, что он до меня дотронется не в дружеской манере.

Отворачиваюсь.

— Да, всего лишь завтрак, — бормочу.

Обычный.

Тюремный.

Завтрак.

* * *

Завтрак и правда проходит обычно. Не считая того, что к его окончанию Глава лично шествует к нашему столу и останавливается, уже ожидаемо, возле меня и Пересмешника. Я как раз дожевываю последнюю ложку овощного рагу, и едва не давлюсь — кусок встает поперек горла.

— Вижу, ты чувствуешь себя лучше, — Филин обращается непосредственно к Пересмешнику, без приветствия.

Когда с тобой заговаривает Глава, да еще и сам при этом стоит, нужно встать. Любой встал бы. Пересмешник только оборачивается вполоборота.

— Да, спасибо, — отвечает с вежливой, но откровенно холодной улыбкой. Мне он улыбается совсем не так.

Филин хмыкает. Не сомневаюсь, что от него не укрылись все нюансы поведения новичка.

— В таком случае, полагаю, ничто не мешает тебе отправиться сегодня на рудник вместе со всеми, — в голосе Главы отсутствует вопросительная интонация — это приказ.

Один день, черт его дери, он дал только один день и гонит человека со сломанными ребрами и сотрясением мозга на рудник, таскать тяжелые камни.