Птицеферма
Шрифт:
— Здравствуй, Эмбер.
Мне было не по себе от каждодневных слез Ким при моем появлении, но сегодняшнее ее поведение смущает меня еще сильнее.
Замираю напротив секретарского стола.
— Что-то случилось?
Женщина как-то рассеянно качает головой.
— Нет… Ничего.
Да что ты будешь делать? Из крайности в крайность.
Опираюсь ладонями на столешницу и нависаю над «хозяйкой» приемной.
— Киииим, — настаиваю.
Та устало воздевает глаза к потолку.
— Ну, чего
— Правды.
Что-то явно не так. Ким — вообще очень открытый человек. Да, паникер. Но отмалчиваться и делать скорбное лицо ей в принципе не свойственно. Впрочем, как и называть за глаза Старика «полковником Маккаленом».
Ким морщится, делая такое лицо, будто я добываю у нее информацию под пыткой.
— Да дружок твой вчера тут шум опять устроил. Думала, придется Старику «скорую» вызывать.
Мои глаза округляются. Кого Ким называет «моим дружком», сомнений не вызывает.
— Что произошло?
— Что-что, — женщина смотрит на меня исподлобья. — Субординации никакой — вот что. А мне потом отпаивать человека чаями.
Если обошлось чаями, значит, все не так печально. То, что преданный секретарь горой за своего шефа, ни для кого не секрет.
— Ты знаешь, из-за чего произошел конфликт? — не отстаю. Все, что связано с Ником, волнует меня в первую очередь.
А это вообще что-то новенькое — Ким смотрит на меня волком.
— А ты сама как думаешь? Из-за кого Валентайн обычно срывается с цепи? — нет у него цепи. Я сама — его главная цепь. Молчу, пристально смотрю женщине в лицо, ожидая пояснений. — Старик сообщил ему, что по выходу из отпуска он ставит его в пару с Дагом.
Поджимаю губы. Ожидаемо.
Маккален не единожды говорил о том, что наш тандем у него уже в печенках. Обычно эти угрозы высказывались в сердцах. Перед моим отъездом на задание — уже весьма серьезно. В чем я лишний раз убедилась, посмотрев вчера видео с допроса Мейси Плун.
Но Ника я понимаю. Не только в личной жизни, а на работе прежде всего, мы вросли друг в друга. Так доверять и полагаться на кого-то другого — нет, не могу представить. Сложно.
А ведь Маккален даст нового напарника и мне.
Возвращение на службу уже не кажется мне радостным событием.
Разделение нас с Ником ожидаемо, но теперь понимаю, что я до сих пор подсознательно надеялась на то, что слова Старика — лишь угрозы.
— Я поговорю с ним, — обещаю.
Полковник бывает суров, но всегда справедлив. После тех выводов, к которым я пришла сегодня утром, работа больше не видится мне смыслом жизни, как раньше. Поработает с Дагом, я — ещё с кем-нибудь. Смысл жизни точно не в службе.
— Поговори, — обиженно буркает Ким. — Может, передумает.
Прищуриваюсь, не понимаю.
— Кто что передумает?
Но вместо
— Все-все, уже девять ноль одна. Ты опаздываешь? Опять хочешь обидеть Старика?
Не думаю, что опоздание на одну минуту нанесет шефу смертельную рану. Но и дальнейшие споры с расстроенной Ким не имеют смысла.
— Как скажешь, — отзываюсь и направляюсь к двери кабинета начальника.
— Подожди! — кричит секретарь мне в спину. — Я доложу!
Но я уже сама стучу в дверь и вхожу.
Маккален спокоен.
Не зол, не рассержен, не раздражен, а именно пугающе спокоен.
— Доброе утро, полковник, — здороваюсь.
— Доброе утро, Эмбер, — откликается, указывая рукой на стул напротив.
Не просто спокоен, а даже расслаблен. Так выглядят люди, которые наконец решили какую-то дилемму.
Принимаю приглашение, сажусь: зажимаю ладони между колен. Мне все ещё не по себе. Он же не мог уволить Ника, правда?
Старик молчит. Смотрит изучающе.
Затем тянется к планшету и подталкивает его по столешнице ко мне.
— Вот, ознакомься.
Мне совсем не нравится, что происходит. Ничего не говорю, беру планшет в руки, пробегаю строки глазами.
Становится сложно дышать. Сердце бьется где-то под горлом.
— Мне жаль, — голос полковника доносится до меня словно издалека. Молчу, смотрю в лежащий на моих коленях планшет невидящим взглядом.
Столько лет, столько сил — ради чего? Чтобы получить в своем досье короткую запись: «Не годна»?!
Внутри больно, горько.
— Все психотерапевты единогласно резюмировали, что ты не способна вернуться на службу, — продолжает Маккален. — Я предлагал им отправить тебя в отпуск или на больничный. Но они, как один, настаивают, что подобные повреждения психики необратимы, — необратимы, значит? — Эмбер, мне правда жаль. Я сделал все, что мог, — неужели? Всем известно, что когда Георг Маккален чего-то хочет, то он добивается своего всеми правдами и неправдами. — Я всегда любил тебя как дочь.
А это уже выше моих сил.
Вскидываю на полковника глаза. Хочется реветь, но они, наоборот, сухие до рези.
— А свою дочь вы бы отправили ТУДА? — спрашиваю. — Предположили бы, что вашей дочери будет проще добывать информацию, используя свое тело? — мой голос напоминает шипение.
У начальника каменное выражение лица.
— Моя дочь не карьеристка, готовая из кожи вон лезть, чтобы выслужиться, — отрезает. Отрезает… все. — Ты хотела показать, как ты крута, и я тебе позволил. Дал тебе шанс и чуть было сам не лишился должности, — продолжает теперь обвинительно. — Я поверил тебе, несмотря на то, что Валентайн меня предупреждал, а ты не справилась.