Птицеферма
Шрифт:
Мне тошно от самой себя за такие мысли, по-настоящему кровожадные мысли. Я же представитель закона, мне не должно желать разорвать кого-то на куски без суда и следствия. Однако все, чего хочу, — увидеть, как белые одежды Филина пропитаются куда большим количеством крови, чем всего лишь из разбитого носа.
Дверь открывается.
Лениво окидываю напарника взглядом — цел, и хорошо.
— Где ты был? — спрашиваю вяло и снова устремляю взгляд на улицу. Из-за туч темно, будто бы уже наступил вечер; идет мелкий моросящий
— Так, проверил, как охраняют Филина.
— И как?
— Ворон и Сапсан. Ибис ушел.
Вздыхаю.
— Хорошо.
Если Ибис — явно сомневающаяся сторона, то Сапсан, узнав, что все это время делал с его женщиной Глава, точно непреклонен. Он его не выпустит.
— Нехорошо, Эм, — не соглашается со мной Ник; подходит к окну. — Подвинься, — меняю позу, свешивая ноги в комнату, и освобождаю напарнику место на подоконнике. Он садится рядом. — Нельзя оставлять его так до утра. Люди могут передумать.
Поворачиваюсь к нему, смотрю серьезно.
— Думаешь, передумают?
Качает головой.
— Пока нет. Но гнев толпы — явление непостоянное.
На это мне возразить нечего, поэтому молчу. Подтягиваю к себе одну ногу, ставлю на подоконник и упираю подбородок в колено.
Мне вообще нечего сказать. Признаться Нику, что меня уже час разрывает от желания пустить Филину кровь? Дэвину о желании убить тогда Кайру я сказала легко. Я и о ненависти к Главе поведала бы ему точно так же. Но признаться Нику в том, что его Янтарная превратилась в кровожадное чудовище, не могу.
Однако именно так я сейчас себя и чувствую.
— Эм, с тобой все нормально? — напарник наклоняется, чтобы заглянуть мне в глаза.
Снова чувствую, что мы из разных миров. Даже сейчас, когда сидим на одном подоконнике в старом бараке на планете-тюрьме.
— Эм? — его голос становится серьезнее; Ник кладет ладонь мне на плечо.
Вздрагиваю. Напарник хмурится, и я, чтобы скрыть неловкость, накрываю его кисть своей ладонью.
— Нормально, — заверяю.
— Л-ладно, — не верит, поджимает губы, но не настаивает на откровенности. — Тогда пошли со мной.
— Куда? — удивленно поднимаю голову.
— Хочу обыскать кабинет Филина. Вдруг у него там припрятана рация или еще что-нибудь для связи с наркоторговцами. Не хочу рисковать.
Это похоже на план.
— Пошли! — резко спрыгиваю с подоконника.
— Наконец-то энтузиазм, — смеется напарник.
Корчу в ответ «рожицу».
В этот момент раздается громкий стук в дверь. Ник тут же подбирается и тоже встает на ноги. Переглядываемся.
— Открыто! — объявляю громко.
А у самой сердце заходится. Если кто-то пришел сообщить о том, что Филин сбежал…
Но в комнату заглядывает Чайка; взволнованная, раскрасневшаяся, будто бежала.
— Чего сидишь?! — прикрикивает на меня вместо приветствия. —
Вот уж кого мне сейчас не хотелось бы видеть, так это Олушу.
Неуверенно оборачиваюсь к Нику. Он пожимает плечами.
— Сходи, я подожду.
— Голубки воркуют, — ворчит Чайка, неправильно поняв, зачем сожитель собирается меня ждать. — Там человек умирает, а они…
— Умирает? — переспрашиваю удивленно.
Олуше стало плохо ещё во дворе, но о смерти речи не шло. И, честно говоря, я всерьез полагала, что она специально изобразила плохое самочувствие, чтобы ее пожалели.
— Умирает! — отрезает Чайка и уже бежит впереди меня по направлению к комнате Совы.
В помещении стоит густой запах крови, несмотря на распахнутое окно. Ветра нет, дождь усилился; в комнате влажно и душно.
Олуша, с бледно-зеленоватым лицом, лежит на спине в кровати Совы, укрытая одеялом по самый подбородок. На полу валяются окровавленные тряпки. Сама хозяйка комнаты сидит возле больной на трехногом табурете. Длинные рукава рубашки пожилой женщины закатаны до локтя, а предплечья и кисти рук перемазаны кровью.
— Что произошло? — не понимаю; замираю в дверях.
— Бог забрал свое благословение, — зло отвечает мне Чайка и толкает в спину. — Ну. Чего встала? Заходи.
Вхожу. Чайка — вслед за мной. Причем тут же бросается к больной, садится у ее бедра и завладевает ладонью.
— Ничего-ничего, — шепчет успокоительно, поглаживая тонкие бледные пальцы. — Ты нам еще нарожаешь.
Веки Олуши подрагивают, но так и не поднимаются. В сознании ли она?
Подхожу к Сове.
— Кровотечение? — спрашиваю, хотя и сама все вижу.
Женщина поднимает на меня усталые глаза.
— Литра четыре, — а потом протягивает руку и задирает одеяло снизу. Вздрагиваю: под ним — целое море крови. — Не могу остановить. Инструментов нет. Медикаментов нет. Ни черта нет! — всхлипывает и закрывает мученически искривленные губы перемазанной в крови ладонью. — Не нарожает она уже никого и никому.
— Не бреши! — тут же возмущенно взвивается Чайка. — Оклемается и нарожает. Еще как. Правда, милая? — продолжает гладить ни на что не реагирующую Олушу, как домашнего питомца.
— Тебя звала, — игнорируя выпад Чайки, Сова обращается ко мне. — Сказала, извиниться хочет.
Качаю головой.
— Зачем мне ее извинения?
— Когда умирающий хочет извиниться, надо прощать, — отрезает пожилая женщина и встает. — Садись, — указывает мне на освободившийся табурет. — Попробуй поговорить, может, услышит. Чайка, а ну-ка пошла вон!
Та вскидывает голову, вцепляясь в безвольную руку Олуши мертвой хваткой.
— Чего это я — пошла?
Сова морщится, воздевает глаза к потолку, будто просит господа дать ей сил.