Птицеед
Шрифт:
— Мне жаль, — сказал я, глядя в его голубой, с поволокой наркотической дрёмы глаз.
— Сэкономлю на пятаках. — Его губы с усилием выдавили улыбку.
Я лишь изобразил вежливый интерес, не понимая, и Никифоров пояснил:
— Пятаки — росские медные монеты. По нашей традиции их кладут на глаза мертвецам. Я обойдусь одним.
— Как там говорится у вас в Талице? Смерть с тарелкой блинов пока не идёт тебя угощать. Если по дурости не занесёшь в глазницу заразу, то проживёшь ещё долго.
Он не услышал. Уснул. И я взял трубку из его ослабевших пальцев, чтобы не загорелся
Усталость и нервное напряжение последних дней, а также проклятущий аромат сомниума дали о себе знать.
Я проспал часа три. Была ранняя ночь, судя по луне, поднимавшейся к рогатому месяцу. Ещё раз проверил раненого, отметил — лихорадки нет, и спустился вниз, сетуя, что старая лестница скрипит слишком уж громко.
Внизу не спал только Плакса — на полу, возле его кровати, горела маленькая масляная лампадка. Он приподнял голову, когда я проходил мимо, и вышел на улицу следом.
— Ни в одном глазу, — пожаловался наёмник. — Я тут с солдатиками словами перекинулся.
Он замолк, так что мне пришлось его подстегнуть:
— И?..
— Раньше нас тут прошагала группа из Дорского полка. Спешили что есть мочи.
— Ребята Авельслебена.
— Я не так выразился. Группа из остатков Дорского полка. Им крепко дали под хвост у ульев. И не только пнули, но и подожгли задницу. Полный разгром. Такого не было лет пятьдесят. Вся кампания завершилась провалом. Они нарвались на орду Медоуса, а в засаде ждал Комариный Пастух.
— Что? Лично? — Даже глухой бы распознал во мне глубокого скептика.
Плакса тоненько хихикнул.
— Тогда бы точно их размазало по Илу, словно паштет по белому хлебу. Нет. Пастуха, по счастью, не было, а вот сотня его чёрных жёлудей устроили мясорубку. Ты представь, каково это.
— Не хочу, — скучно ответил я. — У меня невероятно приземлённое воображение. Представлять умею лишь красивых девиц, да золотых соловьёв, рассыпанных по моим карманам, сундукам и подвалам.
— Да я не о том, как их там пережевывали, — поморщился Плакса. — Вообрази, каково Авельслебену.
Я постарался вообразить. Сын одного из влиятельнейших людей Айурэ, владелец акров земли.…Ему вполне неплохо. Особенно если сравнивать с рядовыми жителями, которым приходится думать вечером о том, чем утром насытить собственный желудок.
Моя помятая рожа дала знать Плаксе, что я сегодня тугодум и не спешу туда, куда ему надо, в своих размышлениях, поэтому он пояснил:
— Ему конец. Ульи чистили всего лишь три года назад. Помнишь же тот успех и победу. К ним вообще не стоило лезть в ближайшее время. Только людей зря гонять.
— И терять, — буркнул я.
— А он погнал. И потерял. А ещё по меньшей мере сорок пушек остались в Иле. Это конец его успеху. Полагаю, лорд-командующий сожрёт его без соли и горчицы.
— Люблю твою наивность. И я не про размышления об особенностях пищеварения лорда.
Плакса тут же скорчил скорбную гримасу:
— Опять
Я назидательно поднял палец к луне и месяцу:
— В детстве нас учат быть осторожными в суждении поступков высокопоставленных риттеров. Особенно если не обладаешь полной информацией о произошедшем и причинах, побудивших кого-то сделать нечто. Оно сейчас так, а через пару минут уже совершенно иначе. Так что Авельслебена могут наказать. А могут пожурить. Или вообще не заметить, что случилось. А то и вовсе наградить.
— Но факты…
— … в Айурэ вещь зыбкая. На то они и факты. Сперва найди, какому аисту выгодно жрать эту жабу, а потом суди. Но только тихонечко.
Мой палец больше не указывал в небо, а с таинственным видом прижался к губам.
Плакса в очередной раз выругался, добавляя к совам только что упомянутых аистов, чтобы всем пернатым неладно было.
— Но ты хотя бы признай, что проигрыш в этой битве всё равно довольно болезненный.
Я легко признал, думая про себя о том, что идущие в Ил люди должны осознавать риски и понимать, что в Шельф они могут не вернуться. Особенно когда дёргают за усы кого-то из сонма прихвостней Светозарных. Рейн первым делом научил меня этому: «Помни о том, что обратной дороги может не быть».
Правило, которое вдалбливал в меня старший брат, рано или поздно срабатывает с каждым из нас. И он — тому прямое доказательство.
— Ты никак в Лужу собрался? — Наёмник заметил серое полотенце, которое я выклянчил у нашего чистюли Януша ещё несколько часов назад, как только мы заселились.
— Тебе бы тоже не помешало.
Он с усмешкой поднял руку и понюхал у себя под мышкой.
— Успеется. Вода слишком мокрая, чтобы я туда лез добровольно.
Воняло от него хуже, чем от козла.
— Ну, как знаешь.
Я пересёк внутренний двор Пустого кольца, поднялся на стену, тянущуюся между двух опорных башен, прошёл площадку с тремя картечницами, где похрапывал единственный караульный, толкнул не запертую калитку и оказался среди подсобных помещений.
Это был двор Лужи — места, которое так не любил Плакса. Здесь, у самой внешней стены, ближайшей к цивилизации и сильно поеденной временем, располагалась эта самая лужа — прямоугольный бассейн, облицованный древней бордово-голубой мозаикой. Частично выщербленной, способной порезать ноги и за века ставшей тусклой.
Когда-то некто уронил здесь в землю колдовство. Возможно, случайно, в пылу битвы, а быть может, зная о результате. В кратере забил источник горячей воды, и один из мудрых начальников Шестнадцатого андерита решил не заваливать его камнями, а воспользоваться подвернувшимся случаем.
Он устроил купальни, а его последователи воздвигли над ними крышу и стены, до наших дней не дожившие. Теперь камни от постройки мшистой грудой лежали вдоль стены, нетронутые уже несколько веков.
Кроме меня здесь была лишь Толстая Мамочка. Она забралась в самую середину, и торчала лишь верхушка её круглого шлема и верхний ряд отверстий, в которые свободно заливалась вода. Металлическая кочка над поверхностью мутно-белой лужи.