Птица
Шрифт:
Матушка-наставница много чего говорила. Утверждала, например, что главное и самое ценное в жизни — сохранять мужество и не терять надежду, что мы с ней хорошо знаем и понимаем друг друга. Я знала, что она навешает меня раз в две недели. А еще я знала, что живет она в очень высоком доме, где по вечерам закатное солнце отражается в окнах золотым пожаром. Она знала мое имя и то, что я люблю красную фасоль с ледяной стружкой. Каждый вечер я делала запись в дневнике, а она потом читала. Она прилагала усилия, разговаривая со мной, а меня интересовали складки ее век и родинка на носу. У меня тоже была родинка — под носом. Возвращаясь
Когда Уиль шел на осмотр, его укусила собака. В руку, несильно. Жена доктора повела его в больницу. Там ему сделали укол и наложили повязку. Господин Йи прочитал нам с Уилем целую лекцию:
— Те, кого кусает собака, сходят с ума. Превращаются в бешеных псов, которые бродят среди людей и кусают их. Чтобы поправиться, следует положить на рану обгоревшие собачьи шерстинки, а потом съесть саму собаку.
— Мы никогда не ели собачьего мяса.
— Твоему брату оно необходимо. Паренек слишком худой. Сама посмотри, он больше не растет. Будет карликом. Отправляйтесь к целителю, пусть он даст вам собаку.
Господин Йи был прав: за последний год Уиль не прибавил в росте ни сантиметра.
— Твой брат пережил шок. А человек, с которым такое случается, теряет душу. Такое произошло с госпожой Ёнсук, потому она и заболела и никогда не поправится. А ты отвечаешь за младшего брата.
В воскресенье утром мы с Уилем отправились к доктору Чханю. Господин Йи пошел с нами. Собака спокойно лежала в конуре. Доктор Чхань открыл дверь.
— Ваша собака укусила моего брата. Такую собаку нужно убить, — объявила я, выпрямившись во весь свой небольшой рост.
— Как он себя чувствует?
— Нам нужна шерсть, чтобы сжечь ее и приложить к ране. А еще он должен поесть собачьего мяса.
— Это глупое суеверие. Но я могу дать тебе немножко шерсти. Моя жена будет каждый день водить твоего брата в больницу.
— У моего брата шок. Он сойдет с ума.
— Моей собаке делали прививку. В больнице это подтвердят.
Уиль стоял, наклонив голову, и смотрел, как собака спокойно ест из своей миски, никак на нас не реагируя. Земля вокруг будки была усеяна собачьим дерьмом, над которым роились мухи.
— Она укусила моего младшего брата.
Я еще раз повторила заученную дома речь.
— У этой собаки малыши в животе. Она скоро ощенится.
Солнце стояло прямо у меня над головой. Едкий пот заливал глаза. Поев, собака ушла в тень за будкой, а потом легла и принялась устало вылизывать свой живот. Он был большой, свешивался на бок и трепыхался.
— Это малыши, — завороженно прошептал Уиль.
— Вы все еще здесь?
Пообедав, доктор Чхань снова появился во дворе.
— Она укусила моего младшего брата. Он должен поесть ее мяса, — опять выкрикнула я.
От стояния на одном месте ноги у меня затекли и опухли.
Солнце садилось, падавшие на землю тени стали длиннее.
Доктор Чхань вышел из дома осторожными мелкими шажками. Он взглянул на нас невидящими глазами. Я почувствовала, как его взгляд проникает мне в душу через закрытые веки. Доктор резко махнул рукой:
— Забирайте ее.
Он отвязал поводок. Собака медленно подняла с земли свое большое тяжелое тело. Она выглядела усталой, но потянулась, как делала каждый день перед прогулкой. Радостно помахав хвостом, лизнула руку
— Дети, ступайте домой. Это зрелище не для малышни.
Господин Йи, господин из «заводского» семейства и господин Чхонь отправились с собакой на холм. Она покорно тащилась за ними.
Вечером все трое вернулись пьяными: они лаяли по-собачьи, на головах у них были собачьи шкурки, и пахло от них собакой.
— В этом году летняя жара будет нам не страшна [12] . В брюхе у нее было семь щенков. Они должны были вот-вот родиться. Редкая удача.
12
В некоторых азиатских странах собачье мясо считается общеукрепляющим средством, особенно его ценят в период сильной летней жары.
«Заводская» дама принесла нам большую кастрюлю супа.
— Это ваша доля.
Ее глаза блестели, как желтые глаза убитой суки.
В супе плавали куски красновато-черного мяса. Его было так много, что хватило на три дня. Вечером Уиль положил ложку и сказал, что суп как-то странно пахнет.
— Наверное, я заболею, сестрица.
Я повела его в туалет, но опоздала. Его вырвало в цветах, которые росли у сортира. Высоченные желтые подсолнухи наблюдали, как мы присыпали блевотину Уиля землей.
Из комнаты госпожи Ёнсук доносилась музыка. Но это было не радио, а кларнет господина Кима. Я впервые его слышала, но догадалась. Что там происходило? Почему он не ушел на работу?
Кларнет звучал печально и очень красиво. Как будто кто-то рассказывал тихим голосом, что новый мир, к которому движется ночь, соткан из покоя и светлой грусти. Он словно хотел увести нас подальше от этой лживой и убогой вселенной, где мы обитали. У меня заболело сердце, я испугалась, что оно вот-вот разорвется. Я присела на корточки у подножия склонивших головки подсолнухов и сделала вид, что меня сейчас тоже вырвет.
— Что с тобой? Ты заболела? Мясо и вправду странно пахло.
Уиль тормошил меня, вытирая пахнущий кислой рвотой рот.
Уиль перестал учить таблицу умножения, не хотел делать домашние задания. Он меня не слушался, и я теперь не ставила его в угол с поднятыми руками и не била по ладоням, а хлестала по щекам или заставляла часами оставаться в «позе Вонсан» [13] . Я была не только его старшей сестрой, но и учительницей, и матерью. Кроме меня, у него никого не было. Он был «недоделанным», дураком или даже дебилом, и я могла оскорблять его, как хотела. Вонючка, тупица, сопляк. Я обзывала Уиля крысой, вороватым котом, мокрицей, и он съеживался и выглядел печальным и несчастным.
13
Это выражение связано с одним особенно жестоким эпизодом Корейской войны (июнь 1950 — июль 1953), давшего название наказанию, используемому в южнокорейской армии: человек долго стоит на коленях, наклонившись вперед, упираясь головой в землю.