Птица солнца
Шрифт:
Мы закрыли за собой каменную дверь, запечатав тайный проход, и у выхода Лорен отдал приказ, повторил его и вписал в книгу инструкций. Имена Рала и Салли были изъяты из числа тех, кому позволялось входить в туннель. Позже, за ужином, Лорен упомянул об этом. Он объяснил это тем, что мы с ним проводим в архиве эксперимент. Для меня вечер был трудным. Я переволновался и теперь, стряхнув апатию, слишком бурно реагировал на нормальные проявления жизни. Я обнаружил, что чересчур громко смеюсь, чересчур много пью, а болезненная ревность вспыхнула
Когда Лорен и Салли смотрели друг на друга, мне хотелось крикнуть им: «Я знаю. Я знаю о вас, черт возьми. И ненавижу вас за это».
Но я тут же понял, что это неправда. Ненависти не было. Я любил их, обоих, и от этого боль становилось еще более невыносимой.
В ту ночь я не мог спать. В состоянии нервного напряжения я могу две-три ночи обходиться без сна, не в силах остановить работу возбужденного мозга. Я не собирался подсматривать. По чистой случайности я стоял у окна своей тонущей во тьме комнаты и любовался лунной ночью, когда Салли вышла из своего дома.
На ней был длинный халат, распущенные волосы облаком лежали на плечах. Она остановилась на пороге и осторожно осмотрелась, чтобы убедиться, что лагерь спит. Затем крадучись пошла по освещенному луной пространству к дому, где жил Лорен. Открыла дверь и без колебаний вошла – и для меня началась долгая бессонная вахта.
Два часа я стоял у окна, глядя, как движутся лунные тени, как поворачиваются на небе рисунки созвездий. Звезды были большими и яркими, какими они бывают только в чистом воздухе диких просторов, но я не замечал красоты ночи. Я смотрел на дом Лорена, воображал каждое произнесенное шепотом слово, каждое прикосновение, каждое движение и ненавидел себя за это. Я думал о Хилари и детях, недоумевая, что за безумие гнездится в мужчинах, готовых за несколько часов преходящего удовольствия все ставить на карту. Сколько тайн выдают эти двое в темном доме, счастьем скольких людей рискуют?
Неожиданно я понял, что считаю эту связь всего лишь игрой со стороны Лорена. «А если это серьезно? Он разведется с Хилари и уйдет к Салли». Эта мысль была для меня невыносима. Больше я не мог смотреть и ждать, нужно было как-то отвлечься. Я быстро оделся и заторопился в хранилище.
Охранник сонно приветствовал меня. Я открыл дверь и прошел к сейфу, в котором мы держали золотые свитки. Взял четвертую книгу Хая. Пронес ее в свой кабинет и, прежде чем приступить к чтению, достал бутылку «Глен Грант». Два моих наркотика: слова и виски.
Я наудачу открыл свиток и перечел оду Хая боевому топору, сверкающим крыльям птицы солнца. Закончив, я, повинуясь порыву, снял боевой топор с его почетного места. Я ласкал его блестящую протяженность, с новым вниманием всматривался в него. Я был убежден, что именно это оружие описано в стихотворении. Может ли существовать другое, столь точно соответствующее описанию? Я положил топор на колени, желая узнать у него историю последних дней Опета. Я верил, что он деятельно участвовал в последней трагедии.
Я читал, думал, и мысли о Салли и Лорене тревожили меня меньше. Однако всякий раз, прерывая чтение, я вспоминал о них и чувствовал ревность и отчаяние. Я разрывался между настоящим и далеким прошлым.
Я читал, наслаждался еще не прочитанными отрывками, а уровень виски в бутылке медленно понижался и длинная ночь проходила.
Минула полночь, начинался новый день, и тут я наткнулся на отрывок, который вызвал во мне глубокий отклик. Из самой глубины своего существа Хай исторг вопль. Как будто наружу вырвались долго сдерживаемые чувства. Это был призыв, определяя истинную ценность человека, не обращать внимания на физическую оболочку. «Из грязной земли добывают чистое золото, – восклицает Хай, – в бедной глине скрываются сокровища».
Я перечитал этот отрывок полдесятка раз, проверяя свой перевод, прежде чем поверил, что Хай Бен-Амон подобен мне. Калека.
Первые лучи рассвета украсили вершины холмов розовой каймой, когда я вернул золотой свиток в сейф и медленно пошел к своему дому.
Из дома Лорена вышла Салли и в темноте пошла мне навстречу. Ее одежда была призрачно-бледной, и казалось, что Салли плывет над землей. Я застыл, надеясь, что она меня не заметит. Это было возможно: я стоял в тени ее дома, отвернувшись, и не шевелился.
Я слышал шорох ее одежды, шелест ее шагов по пыли, потом испуганный вскрик, когда она увидела меня. Лицо Салли превратилось в бледную луну, руки она поднесла ко рту.
– Спокойно, Салли, – сказал я. – Это всего лишь я.
Теперь я чувствовал ее запах. В чистом ночном воздухе саванны – аромат раздавленных лепестков роз и смешанный с ним теплый запах пота и любви. Я повесил голову.
– Бен? – спросила она, и мы оба замолчали, глядя друг на друга. – Давно ты тут?
– Достаточно давно, – ответил я, и снова наступила тишина.
– Значит, ты знаешь? – негромко и печально спросила она.
– Я не собирался подсматривать.
И опять молчание.
– Верю. – Она пошла прочь. Потом обернулась. – Бен, я хочу объяснить.
– Не нужно.
– Нужно. Я так хочу.
– Это неважно, Салли.
– Нет, важно.
Мы смотрели друг на друга.
– Важно, – повторила она. – Не хочу, чтобы ты считал меня… ну… такой ужасной.
– Забудем об этом, Салли.
– Я сопротивлялась, Бен. Клянусь тебе.
– Да ладно, Салли.
– Ничего не могла с собой поделать, правда. Я так боролась. Не хотела, чтобы это случилось. – Теперь она плакала, молча, и плечи ее тряслись от всхлипов.
– Это неважно, – сказал я и подошел к Салли. Я отвел ее домой, уложил в постель. При свете я увидел, что губы ее распухли и покраснели от поцелуев.
– О Бен, я бы все отдала, чтобы было по-другому.