Птица разрыва

Стариковский Григорий Геннадьевич

Есть, по Фрейду, печаль – и есть меланхолия. Печаль знает, о чем она печалится, о какой именно утрате (или трате). Предмет утраты меланхолика условен. Тысячи стихотворных строк написаны меланхоликами. Автор этих стихов – печальник, и тоже необычный. Он облекает свой мир не в то, чего нет, а в то, что есть. Он не то чтобы потерял или ищет – он как будто ждет.

Порой – в самых пристальных, засматривающихся стихотворениях – он кажется вернувшимся Одиссеем, но, в отличие от Одиссея, он никуда и не уходил. Его возращение – скорее попытка возвращения цельности миру, возвращения формы, пластичной связанности мира-континуума, каким он еще видится в светописи столетней давности.

В поэзии такая форма в большой степени утрачена (и это не имеет никакого отношения к искусственному противопоставлению верлибра и «традиционного», или «формального», русского стиха – корни бесформенности глубже, но об этом следует говорить отдельно).

Есть поэты, распада будто и не заметившие, они проехали эту станцию ночью. Стариковский к ним не относится: совершенно очевидно, что он потерю формы не только сознает, но и пытается преодолеть изнутри – изнутри самой этой потери, может быть, интуитивно, и точно что искренне: взгляд его и его высказывание организуют бесформенное и раздробленное как есть, дробность мира парадоксальным образом становится ее связующим принципом, законом, прообразом формы, ее нарождающимся звуком.

Ирина Машинская

Часть первая

«говорить на кровельном, пригородном, с накипью…»

говорить на кровельном, пригородном, с накипьюржавчины, одноярусном, снегоуборочном, –тусклым наклоном лестницы,легкостью алюминия.речь – это бедная вещь шерстяная,носи её вместо варежек, шапочкилыжной, обмотай свое горлословом дальнего следования.

«так голоса плывут…»

так голоса плывут,как тишина в ведре,и серый день скользитпо ободу его.по образу егонад бельевой доской,здесь тоже всюду жизнь,и рукава чадят.здесь тоже мятый воскпустых воротников,а пена – это песнь,и боратынский – бог,и нет других богов,которые себявместили бы в себеи выстояли надзрачком слепой воды,как этот талый снег,выслаиваясь вслухи вечерея вдаль.

«ловец шагов, глодатель холодов…»

ловец шагов, глодатель холодов,обозреватель кровель, клочьев дыма,автомобилей, льющих ближний светпо дождевым обочинам, по стенам,асфальт, асфальт, ты мой щербатый брат,я тоже в трещинах лежу и вижукривую шляпу мусорного бака,сутулое, как над пустым столом,склонившееся небо и ржанойфевральский воздух, хоть ножом отрежьили культей фонарной.

«где утром черный снег лежал…»

где утром черный снег лежал,там хлюпает вода земли,как незаконченное что-то,а мне законченной не надо,я шерсть люблю и запах шерсти,и напряженное вниманьепитомицы, скулящей вверх,где между влажными ветвямивисят, как глиняные чаши,вороньи гнезда.

«голос птицы, порхнувшей насквозь…»

голос птицы, порхнувшей насквозь,легкие звенья, пытливые линзы льда,шепот подошв, всходит н'a гору ржавчинаодноколейки. лестница, только держись,злая

собака летит по ступеням, –отпрянуть, взобраться на замшелый валун,человек – это то, что не рвется,пока не порвется совсем. хорошои неветренно здесь, подвывает весна,и на рыхлом снегу, шелудивая, пуститслюну, и качается солнце, как вальс № 2,до слезы пробивая тебя, до слезы.

«я в лес вошел, и был он внятен…»

я в лес вошел, и был он внятен,и барбарис прозрачно-строг,я злые ягоды заметил,алеющие на восток.нетронутая паутиналегко рвалась, велосипедпроехал мимо, над камнямивисел, как выдох, водопад.я сам листаю эту осеньс мучнистым солнцем вдалеке,и мне не нужно встречных жизнейс собачками на поводке.

«за штакетником начинается немота…»

за штакетником начинается немота,трется брюхом о мерзлый грунт,голосит губами, стертыми в сизый мох,точит мертвые трещинки поручней.я умею сказать только «о» сказать,изобразить застывший неточно звуки повесить его на гвоздь, на крюк,этот бедный овечий летучий клок.

«солнце выгорит дочиста…»

солнце выгорит дочиста,но припомнится запах,тонкий воздух пунктирный,простреленный птицей случайной.доски снегом облеплены, нонарушилось важное что-то;бриз, его толстогубый порывотдает хрусталем или хрустом.замечательно всё, что не мы,а другое, делимое взглядомна белесую пеночку льдаи скупое свеченье проталин.

«как туман туману видится…»

как туман туману видится, –белой тенью, лошадиной мордой,шерстяною вещью на снегу?ветошь смотрит ветоши в лицо,в скулы лодок перевернутых,в выпуклость облезлых днищ.мы идем сквозь персть молочную,трогаем губами веществообщего дыхания, скажи мне,как тебя теперь зовут, родная,невидимка, стертая как будтотряпкой плюсовых температур?

«не надо, чтоб этот дым входил…»

не надо, чтоб этот дым входилв голодную дверь зимы,облизывал стены и долгую ночьсладким узлом вязал.ты такая даль, что на рукавеаква крови, как моль звезды,так соломенный маллармережет фразу, делит ее на две.o rus, кто кого перестоит на одной ноге,вымолчит на одной губенеопалимую ветку «э»,дохлую укву «ы».ночь густа, как гречишный мед,мокрый летит по диагонали снег,дай еще побыть, не уйти под лед,почини голубиный свет.