Птаха
Шрифт:
Но самой идиотской частью этой славной истории стало даже не то, что я застрял в незнакомом городе в разгар пандемии – это, уж ладно, данность, ничего не поделаешь, а в то, что я застрял здесь со сноубордом, лыжным костюмом и двумя случайно взятыми футболками. Господи, их действительно всего две. На сноуборд я встать так и не смог. Время. Всему нужно время и то, что прячет за собой, длинное пробольниченное слово «реабилитация». Хоть за негабаритный багаж платить не надо.
Подключилось. Ура. Ну что ж, здравствуйте коллеги, попробуем вытерпеть очередные хер-его-знает-сколько минут бесподобных заэкранных шуршаний.
Последний раз я разговаривал с живыми людьми, без маски и дольше пяти минут в магазине, около недели назад — с грузчиками.
А чай теперь ведь тоже не поставишь. Придется электрика искать…
Гудящая утренняя тишина плескалась вдоль боков панельных многоэтажек. Где-то вверху между небом, разбелённым каскадами перистых облаков и крышей мелькали птицы. Машина, верно громыхала в сторону нашего подъезда. В кармане трепетал не пригодившийся будильник. Влад позвонил в семь. Он долго рассказывал про рейс, Мурманские корабли и варенье из шишек. Мы виделись прошлым летом, разбитым, искореженным и жарким как старая духовка. Машина въехала и застряла. Из одинокого голубого самшита выпорхнула кошка. Водитель замер, и кошка замерла. Ей просигналили, и кошка убежала. Я подхватил ключи. В домофоне не работала кнопка вызова, её выковыряли, и она лежала рядом, чей-то не оправданный трофей.
Я откашлялся и сказал: «Здравствуйте!». Водитель нервно затолкал пачку сигарет в задний карман, точно он школьник, а я его батя; поднял голову и то ли испуганно, то ли просто с удивлением оглядел меня.
– Доброе утро! – я решил поздороваться ещё раз, ну мало ли, мне не жалко. – Квартира сорок.
Мужик в растерянности потёр лоб. Я мало походил на тетеньку, вызвонившую грузчиков.
– Василий, – наконец решился он. Приятный мужичок в мягких серых штанах, с мягкой розовой улыбкой.
– Артур.
Он протянул мне руку.
– Армянин?
– Да нет вроде русский, – я улыбнулся. Не первый раз уже спрашивают. Дома не спрашивали, в Питере тоже, а тут…
– А чо тогда? – он пощупал карман с сигаретами. Я пожал плечами.– Пятый этаж?
– Пятый.
Я им не завидовал. Три толстых шкафа, старый холодильник, две сумки старых книг и стол. Под таким столом можно жить и можно сдохнуть, пока его несёшь.
– Скоро будут, – объяснил Василий, поглядывая на часы. Меня-то оно особо не беспокоило. Времени у меня – целая жизнь. – Они на маршрутке.
Остановка в квартале отсюда, и дорогу со светофором нужно перейти. Я бы выбрал трамвай. Моё ли это дело? Сначала мне позвонил Влад, потом бабушка. Потом мне захотелось немного уехать домой прямо в этих штанах и без паспорта. Я здорово улыбался, до смерти очаровательный, бабушка того не видела, она всё извинялась да называла меня нелепо и очень ласково. Не радовало, ну совсем, не радовало Владову бабушку, что какой-то незнакомый я поселился в её родной квартире, пусть и готовящейся принять постоянных квартирантов,
Из старого дома выгружали старые шкафы. Тяжелые необъяснимо тяжелые, такими бывают старые вещи, полные чьих-то тайн, невыполненных обещаний, невыполненных и незабытых. Я стоял, опёршись рукой о стену. Стена шершавая и холодная. Нога немного ныла, но где-то глубоко под кожей и под штанами. Я научился за полгода оттеснять эту боль на самый край сознания, выталкивать за кромку ясности и черноты. Трость таскать с собой не хотелось. Грузчики поглядывали на меня с неодобрением, мол чё сам шкафы не носишь.
Из старого дома по кускам выносили память, пропахшую, а может пропавшую. Её пристроят на даче, в маленьком доме без теплой ванной, но с теплой кошкой, которую вывозят с базы в начале каждой весны.
– Эй, мужик, курить будешь?
Тихий, грузчик, который Алёша, протянул мне синюю пачку из местного ларька. «Слепота». Ну, ок. Давно я не курил вот так вот, чтобы у грязного подъезда дешевые сиги, чтобы рядом асфальт бугрился холмами-дырами, с деревьев то ли дождь, то ли снег, будто из другой жизни. Лет пять точно не курил, а может все десять. Пытался бросить, не без люлей отца. Потом эта херь «электронный кальян» один на компанию, никто не хотел покупать насадки, дымящее нечто с ароматом пластмассовой черники. Попытка в спорт, айкос, гладкий белый коробок, под стать новой жизни, новому городу, новому мне.
– Не, не буду, – я отмахнулся. В долгом путешествии из дыры в дыру отвык.
Тот, который Алёша, почтительно отвернулся к клумбе. Он был весь розово-пунцовый, мокрый и аккуратно злой, по-другому злиться ему было нельзя, а так вроде не очень видно, значит, заплатят, я заплачу.
– На кой ляд тебе это старьё возить?
Я пожал плечами:
– Надо.– Не моё старьё, не меня спрашивать. – Друг попросил. У него бабка болеет, в Ростов перевёз. Квартиру сдавать хочет. Шкафы бабкины, не хочет, чтоб чужие люди трогали.
– А ты тут каким местом? – оживился водитель.
– Проездом.
Грузчик в красной куртке сплюнул – перекур закончился. Алёша потащился за ним.
Я представил бесконечно длинную пустую дорогу, по которой поедут бабкины шкафы. Представил, что им будет весело, они будут скрипеть друг другу дорожные песни, как дети в старых американских фильмах. Я прыснул. Это мне, наверное, хотелось уехать. Вот уже как полгода мне хочется куда-нибудь сбежать. И я бегу. Бегу и не могу остановиться.
Это трепет, предвкушение дороги… Шкафы, наверное, думают, как это будет жить не здесь. Как это вообще быть не здесь? Не там, где ты был всегда. У Влада маленький дачный домик, не знаю даже, как они собираются это туда упихнуть. Тут я согласен с Василием, рухлядь. Выкинуть или сдать на переработку, вряд ли тут есть куда сдавать. Значит выкинуть. Я привык не прирастать к вещам. Я привык ни к чему не привыкать.
Прошлым летом я гостил у Влада. Обещали гриль, он забыл решётку в городе. Мы складывали кирпичи колодцем и жарили так. Меня всё просили: сыграй и сыграй. Гитара нашлась старая, звонкая. Скачали приложение, настроили кое-как.