Псы Вавилона
Шрифт:
Начальник НКВД желал вести себя сообразно чину, но несколько смешался. Директор ласково и вопросительно смотрел на него, недоумевая, как мог столь грозный муж спуститься с начальственных высот в убогий кабинетик. Не иначе как с просьбой.
– А есть ли у вас… э-э… вино? – неуверенно спросил Шахов.
– Какое угодно? Портвейн, мадерца?.. А может, чего-нибудь легкого? «Каберне» или «Киндзмараули»?
– Шампанское имеется?
– Непременно. Вам сколько?
– Бутылку, одну… нет, лучше две.
– Какого изволите: сухого, полусухого, сладкого?
– Какого?..
– Закусить, – догадался директор.
– Именно. Шоколад…
– Плитки, конфеты?
– Лучше коробку конфет. У сотрудника день рождения…
– Понятненько, понятненько. Посидите минуточку. – И директор убежал. Но Шахов не сел. Он переминался с ноги на ногу, чувствуя неловкость. Его раздражали лакейский тон и подобострастие заведующего. Нет чтобы просто: «Шампанское есть?» – «На, получи!» Конкретно, и по-рабоче-крестьянски!
Директор вскоре вернулся, неся в руках солидный сверток, причем упакованный таким образом, чтобы его удобно было положить в портфель.
– Сколько с меня?
– Ну что вы…
Лицо Шахова окаменело.
– Не понял!
Торгаш почувствовал свою ошибку.
– Сто двадцать три рубля пятьдесят копеек, – с легкой дрожью в голосе произнес он. Шахов достал бумажник, неторопливо расплатился и заглянул в глаза директору. Теперь он стал хозяином положения, и директор прекрасно это понимал.
– Никому, – тихо произнес Шахов, попрощался и вышел. Дорогой он, по чекистской привычке не доверять никому, решил посмотреть, что же в свертке. Кроме заказанного – двух бутылок шампанского и шикарной коробки конфет «Красная Москва», в нем находилась бутылка мадеры, три плитки шоколада разных сортов и приличный кусок копченой осетрины. Довершали натюрморт две коробки дорогих папирос «Кузбасс». Шахов решил вернуться, но, подумав, лишь плюнул в раскрытое окно.
Итак, к встрече все готово, оставалось дождаться вечера.
Номер гостиницы, где предстояло свидание, был обставлен без роскоши, но солидно. В центре стоял покрытый скатертью круглый дубовый стол, на котором на стеклянном подносе в строгой симметрии высились графин и два тонких стакана. Имелись здесь и два массивных кожаных кресла, такой же диванчик, платяной шкаф, на полу лежал потертый коврик, а за ширмой стояла просторная железная кровать, застеленная покрывалом.
Александр Кириллович, согласно правилам конспиративной работы, явился в номер загодя. Едва кивнув в ответ на приветствие швейцара, чекист поднялся на третий этаж, отпер дверь собственным ключом, затем уселся в кресло и достал из портфеля местную ежедневную газету «Социалистический рабочий». Он прочитал передовую «За дело, большевики стройки!», ознакомился с подборкой «Покончить с детской беспризорностью и безнадзорностью» и только принялся за заметку под заголовком «Спекулянты», как в дверь постучали.
Сердце у чекиста екнуло, и неожиданно засосало под ложечкой. На Шахова вдруг накатили такие чувства, которых он не испытывал с юности. Можно было подумать, что он влюбился.
Осторожно вошла гражданка Авдеева.
– Садитесь, – произнес Шахов. От волнения он перешел на «вы».
Аня неуверенно посмотрела на кресло, но осталась на ногах. Она расстегнула ридикюль [8] , достала оттуда несколько исписанных листков и протянула Шахову.
– Вот.
У чекиста неожиданно пересохло во рту. Он облизнул губы.
– Что это?
– Как просили. Написала про Джона.
– Ах да. Ну, садись. – Он потянул к себе листочки, исписанные крупным, почти детским почерком. Уткнулся в них, ничего не видя. Девушка покорно села в кресло, подол платья немного задрался, и она судорожным движением быстро оправила его.
8
Ридикюль – дамская сумка.
– Расскажи своими словами…
– О чем?
– Да о Смите.
– Я все написала… – Она подняла глаза на Шахова, на лице ее появилась виноватая улыбка. – А можно как-нибудь иначе?
– То есть?
– Как сказать… без доносительства. Я на все согласна, только Джоника оставьте в покое. Он очень хороший!
– На что ты согласна?
Девушка покраснела так, что ярко засветились белки глаз.
– Спать могу с вами… Я же видела, как вы на меня смотрели. – Она неожиданно громко щелкнула замком ридикюля, и Шахов вздрогнул как от выстрела. Неожиданно ему стало очень стыдно. Александр Кириллович вскочил и заходил по номеру.
– Дура! – наконец нашелся он. – Как ты могла произнести такое, а еще комсомолка!
Девушка закрыла лицо ладонями.
«Не то я говорю, не то. Зачем лицемерю? Ведь я действительно хочу ее, – в смятении думал Шахов. – И не американец мне этот чертов нужен, а она». И вот теперь, когда желаемого так легко было достигнуть, мешала проклятая интеллигентская мягкотелость.
– Давай выпьем, – неожиданно предложил он.
Аня убрала руки с лица и удивленно посмотрела на него, а Шахов тем временем достал из портфеля шампанское и конфеты. Он неловко расковырял серебряное навершие бутылки, неумело стал возиться с пробкой. Наконец громко хлопнуло, и пробка ударилась в потолок. Девушка в испуге подпрыгнула.
– Что это?
– Шампанское. Никогда не пробовала?
Она отрицательно замотала головой.
– Вот и попробуешь. – Он доверху наполнил оба стакана, залпом выпил свой. Шампанское было теплое и сразу же ударило в голову. Шахов взглянул на Аню. Та осторожно отхлебывала вино мелкими глотками.
– Вкусное, – сообщила она, – и пузырится, как ситро. – Глаза девушки подернулись легкой дымкой.
Шахов пристально смотрел на нее. Похоть и жалость смешались в этом взгляде. Наконец первое чувство возобладало.