Шрифт:
Предисловие
Эту книгу, пожалуй, поймет каждый, но каждый по-своему. Однако, все-таки это учебник, по крайней мере, я очень надеюсь, что он может стать таковым. Впрочем, учебником, вопреки всем предостережениям его автора, я считаю и Tractatus Logico-Philosophicus Людвига Витгенштейна. Видимо, я понимаю «учебник» в каком-то другом «смысле». От этого-то «спора», в котором никогда не рождалось, да и не могло родиться никакой «истины», я и отталкивался, начиная свою работу над этим текстом, форма которого, в значительной степени, есть дань моего восхищения «божественным Людвигом».
Книга обращается к моей собственной проблеме, которую, впрочем, я считаю универсальной для
Иными словами, «метафизика» не в том, что есть нечто, о чем нельзя сказать, или же нечто, что никак нельзя знать (в понятиях, образах, ощущениях), а в том только, что мы настойчиво отказываемся признать: искомая «физика» погребена под нашими знаками (понятиями, образами, ощущениями). Тогда как игра последних, игра, в которой нам отведена незавидная роль мячика, и есть та подлинная «метафизика», которую все так отчаянно боятся и которой все так мазохистически наслаждаются. Поэтому когда я говорю, что «меня нет», то я отнюдь не «идеалист», для которого то, чего нет, – это именно то, что есть. И, с другой стороны, это позволяет мне избежать досадной и глупейшей позиции «материалиста», который так же далек от реальности, как физик-теоретик от мира непосредственно падающего яблока.
Потому, возможно, главная цель настоящей работы – увидеть то, в каком удручающем положении мы находимся, и как, при всем при этом, удивительно близка к нам истина. Единственное, что хоть до истины всего-то – рукой подать, да вот только путь этот, столь нелегкий и столь тернистый, каждый должен пройти сам. Слуга, разумеется, станет господином, но ведь и господин станет слугой. Пока мы играем – игра продолжается, пока мы мним себя – мы мнимся. Тот же, кто хочет быть, – тот должен стать прежде тем, кто он есть, осознав при этом, впрочем, что его– то, собственно, и нет. В этом простом на первый взгляд тезисе и заключается, наверное, квинтэссенция настоящей работы.
Забавно, должно быть, выглядит эта попытка отменить мышление из мышления. Но если я – только и мыслю, то какой еще путь мне открыт? Я, может быть и наивно, но все-таки полагаю: если быть последовательным и дойти до конца, несмотря на все «ужасы», которые искушают идущего возможностью бегства, то когда действительный конец все-таки будет достигнут, то глупость (которая всегда, необходимо признать, иллюзорна) должна оскандалиться и исчезнуть. Впрочем, может быть, я перечитал в детстве слишком много сказок? А может быть, хорошо, что именно в детстве? Однако, пишущий о том, как несостоятельны знаки, понимание и мышление, вероятно, и сам выглядит глупо, но это отнюдь меня не пугает. Конечно, мое положение затруднено тем, что я могу быть понят. Ну что ж, если кто-то скажет теперь, что он ничего не понял в моей работе, мне стоит лишь улыбнуться, по крайней мере, я оставляю за собой право сказать, что я не понимаю его «рецензии».
Признаться, своим текстом я не слишком доволен, впрочем, не думаю, что я сам или кто-либо иной мог бы сделать его значительно лучше. Однако, мою досаду вызывает не столько сам текст, сколько то, что это только текст. В чудеса я не верю (хотя и так называемые «законы» вызывают у меня скорее сарказм, нежели вполне теперь тривиальное среди думающих людей сомнение), но и труд, мой собственный труд над моей собственной жизнью, пока не вполне себя оправдывает. Впрочем, мне кажется, что я все-таки несколько двигаюсь, но мне
Текст этот, конечно, не слишком удобен для восприятия, но я посчитал возможным пожертвовать умилительностью восприятия, которая могла бы пойти в ущерб точности формулировок и поступательности в изложении материала. В сущности, основная и самая утомительная часть трактата – это лишь определение используемых в нем понятий, а также правил, по которым они используются (в свете изложенного в трактате это принципиально важно). Сама же идея, к которой привела меня логика трактата, достаточно проста, и уложилась бы, наверное, в пару страниц. Однако, в таком виде она вряд ли была бы правильно понята.
Вероятнее всего, трактат следует читать так, словно бы читатель пишет его вместе со мной, причем в режиме настоящего времени, в противном случае возникающие с первых же строк сомнения неизбежно расстроят все мои планы. Каждая из фраз этого текста, рассматриваемая отдельно, абсолютно бессмысленна (впрочем, равно и обратное: каждая фраза этого текста содержит в себе весь текст целиком), и в этом я отдаю себе отчет, поэтому надеюсь, что настоящий текст будет рассматриваться моим читателем не отдельными предложениями, но целиком, с принятием начальных утверждений (не все равно ли, с чего начать, если задача – все это уничтожить?), к точке кульминации, а далее уже к тому новому, ради чего, собственно, трактат и писался.
В какой-то момент работы над этим текстом мне стало абсолютно очевидно, что мы не живем, а играем в жизнь (мысль столь же древняя, сколь и неосмысленная нами должным образом). Причем, я не против игры самой по себе, но только не в том случае, когда она подменяет собою жизнь, и, разумеется, не в том, когда она начинает играть со мной. Фактически же, дело обстоит именно таким образом. Вот почему моей задачей было показать, где игра замещает жизнь и как она – игра – играет с нами. Лично для меня этот опыт оказался чрезвычайно важным. Если же мне удастся донести эту формулу до кого-то из моих читателей, а он сможет ею правильно распорядиться, я буду совершенно счастлив.
В сущности, мой трактат о том, что человек должен понимать, о чем он может знать и что ему следует думать. Впрочем, хотя, как мне кажется, ответы на эти вопросы и найдены в основном окончательно, задача не может считаться решенной. И все это только лишний раз свидетельствует о том, как мало проку в ответах, пусть они будут самыми замечательными, если это только ответы.
Андрей Курпатов
Санкт-Петербург, 2000 г.
Благодарности
Позволю себе поблагодарить тех, кому обязан появлением трактата.
Сомневаться и быть последовательным в своем сомнении меня научил Людвиг Витгенштейн. Работать с материалом, не страшась парадоксов, избегая взывающих о себе допущений, меня научил Лев Выготский. Им обоим, прежде всего, я и обязан своим трактатом. Они показали мне пример достойного мышления, мне же оставалось лишь, в меру моих скромных возможностей, использовать в своем исследовании методологию психософии. А потому, если мой текст хоть сколь-либо достоверен, я приношу им свою глубочайшую благодарность. За все же ошибки, которые, может быть, мною допущены, я несу собственную ответственность.