Психопат (сборник)

Бруно Энтони

—Ради Бога, выключи! — прокричал Гиббонс в затылок Тоцци. — Или переключи на футбол, если так уж хочешь что-нибудь смотреть.

Тоцци обернулся и сквозь дверной проем посмотрел на своего напарника:

— Я не люблю футбол.

— Ты что, долбаный коммунист? Футбол все любят.

— А я не люблю.

— Ну, ты известный олух.

— Наверное. — Тоцци снова повернулся к телевизору.

Остолоп.

Гиббонс все еще не остыл из-за того, что Тоцци стрелял из винтовки, чтобы выпустить воздух из надувной фигуры.

Лоррейн

возилась у разделочного стола, перемалывая в миксере картошку. Она никогда не делала картофельное пюре, так как сама его не любила, но сегодня она приготовила его. Для Гиббонса.

Она бросила в миксер кусок маргарина.

— Как твой зуб?

— Какой зуб?

— Ты знаешь какой.

Гиббонс сунул язык в то место, где прежде был его больной зуб.

— Похоже, лучше, чем раньше.

Сегодня утром ему было так больно, что он упросил своего зубного врача открыть кабинет и вырвать зуб. Несмотря на болеутоляющие таблетки, место было еще чувствительным и швы саднили, когда он до них дотрагивался. Поэтому Лоррейн и готовила пюре. Пюре с подливкой и морковный суп-пюре — таков будет его ужин в День благодарения. Плюс начинка тыквенного пирога. Похоже, он получит массу удовольствия за эту неделю вегетарианской диеты. Или станет либералом.

— Как твоя грудь? — Возясь с миксером, она стояла к нему спиной.

— Ужасно.

На левой стороне груди, там, куда ударили пули, красовался огромный желто-багровый синяк, но сокрушающей боли уже не было. Вчера вечером в больнице ему сделали ЭКГ, и врач сказал, что беспокоиться не о чем. Сердечного приступа нет. Просто мышечные спазмы, вызванные травмой от удара пуль, после того как прекратилось действие болеутоляющих лекарств и спиртного. Он ничего не сказал Лоррейн о боли в груди и ЭКГ. Ни к чему ее беспокоить.

Лоррейн выключила миксер:

— Прости меня.

— За что?

Лоррейн обернулась. Ее лицо покраснело.

— Прости, что я не плакала. — Она шмыгнула носом и вытерла уголки глаз тыльной стороной ладони. — Когда тебя подстрелили вчера и ты лежал на полу в универмаге. Я не плакала. Слез не было. Я просто смотрела на тебя и смирилась с этим... с тем, что ты умер. А плакать не могла. Прости.

Гиббонс сглотнул. Внутри у него все упало от ужаса, который он всегда ощущал, когда Лоррейн заводила с ним душещипательные беседы, выражала свои чувства и от него ждала того же. Каждый раз он чувствовал себя так, будто его загнали в угол. Да, люди должны быть честны друг с другом, но такие откровенные признания не всякому по нутру. Господи, да если все начнут признаваться в своих истинных чувствах друг к другу, будет гораздо больше бытовых происшествий, чем сейчас. Недаром Господь наградил людей сдержанностью.

Беззвучные слезы появились в глазах Лоррейн, она стояла, вытирая вымазанные в пюре руки о кухонное полотенце.

Теперь Гиббонс точно почувствовал себя загнанным в угол. Черт!

Он встал и подошел к ней, хотел было обнять ее, что всегда помогало в таких ситуациях. Обнять ее, дать ей выплакаться в надежде, что это быстро пройдет. Но когда он хотел положить свою руку ей на плечо,

она оттолкнула его, и он замер, испугавшись, что она заденет синяк на его груди.

— Что такое? — спросил он.

— Я не хочу, чтобы меня утешали. Я хочу сказать тебе, что я чувствую.

Гиббонс вздохнул. Выхода нет.

— То, что случилось вчера, по-настоящему открыло мне глаза на многое. Думаю, самый большой шок — то, что мы стареем.

Гиббонс бросил на нее сердитый взгляд.

— А при чем здесь это? — Он терпеть не мог, когда ему напоминали о его возрасте.

— Я думаю, что не плакала, потому что мы уже не молодые любовники. Не Ромео и Джульетта. Думаю, когда стареешь, в глубине души знаешь, что потеря неизбежна, поэтому и слез нет. Хотя я хотела заплакать. Прости.

Гиббонс молча смотрел на нее. Он был выведен из равновесия. Может, теперь его очередь что-то сказать или она просто сделала паузу?

— А ты заметил, что я не плакала? Или тебе было слишком больно?

Он облизнул губы.

— Ну, честно говоря, я об этом не думал. Я беспокоился только о тебе. Боялся, что с тобой может что-нибудь случиться, когда вокруг все эти чокнутые подонки.

Она кивнула, глядя на линолеум. Он думал, что она будет счастлива, или тронута, или что-нибудь в этом роде. Ведь он честно все сказал; именно это он и чувствовал, когда вокруг творилась вся эта чертовщина. Но сейчас у него было такое ощущение, что он сказал что-то не то.

Она подняла глаза и глубоко вздохнула.

— Думаю, ты до сих пор считаешь меня девицей, нуждающейся в защите. А в моем представлении ты стал престарелым монархом. Вернее, мы оба. Старые король и королева. — Она снова уставилась на линолеум.

— Лоррейн. — Он откашлялся. — Лоррейн, это уж как-то слишком похоже на средневековье. Я хочу сказать, я знаю, что средние века — это твой предмет, и все такое, но я думаю, ты — понимаешь? — слишком все драматизируешь.

Она подняла бровь:

— Драматизирую? Что ты имеешь в виду?

— Видишь ли... — Ему не хотелось обижать ее, но нужно было быть честным. — Эти твои слова о старых короле и королеве. Это очень символично, и все такое, но это книжная чушь, тема курсовой работы. В жизни все не так. И мы не такие. Я люблю тебя. Господи, да ведь я женился на тебе. Почему же я не должен беспокоиться, когда эти негодяи могли причинить тебе вред? Хорошо, ты не плакала из-за меня, ну и что? Некоторые люди вообще никогда не плачут. Это не значит, что они ничего не чувствуют. Мне и не надо, чтобы ты плакала. Я знаю, как ты ко мне относишься.

Лоррейн подняла глаза, и по ее щеке скатилась слеза.

— Ты никогда этого не говорил.

— Да, знаю. Но я знаю, что ты знаешь, как я к тебе отношусь. Иначе зачем бы ты стала делать для меня пюре, ведь я знаю, что ты его терпеть не можешь. Для тебя сделать пюре — все равно что проголосовать за республиканцев. Так ведь?

Она попыталась сдержать улыбку, но не смогла. Взяв его за руку, она покачала головой:

— Ты действительно особенный, Гиббонс. На самом деле.

Он обнял ее за талию и привлек к себе.